По ту сторону тьмы - Р. С. Болдт

салон сотовой связи и долларовый магазин вперемешку с несколькими ресторанами, ввиду чего я решила, что здесь будет относительно безопасное место, где я могу остановиться и ненадолго присесть, пока ем.

Я отключаюсь, безучастно глядя на проносящийся мимо транспорт. Именно поэтому я подпрыгиваю, испугавшись, когда некто беспардонно усаживается рядом.

Пожилой мужчина с кожей цвета полуночи опирается своей большой татуированной рукой о край скамьи. Его борода продета серебряными и белыми нитями, однако голова его абсолютно лысая. Икры его украшены татуировками: одна с якорем, другая же — с надписью «U.S. Navy»21. Когда он поворачивает голову в мою сторону, меня к месту приковывают бледно-карие глаза.

— Полагаю, нужно было спросить, не занято ли уже это место, мм? — его голос соответствует его грубоватой внешности, но в нём есть намек на юмор. Хоть его губы и изгибаются слегка, лицо его выглядит так, словно на нём насовсем вытравлена угрюмость. — Подозреваю, хорошо, что я не претендовал на звание джентльмена.

Откровенно говоря, я не знаю, что ответить. Хотя ставлю на то, что он вскоре уйдёт, ибо от меня несёт, так как сегодня я ещё не мылась.

Ага, это унизительно… или охренительно угнетающе. Быть бездомной — это вам не шуточки, и я быстро освоила: во многих приютах небезопасно. В первую же ночь, проведённую в одном из них, я увидела это своими глазами. После того, как у кого-то украли вещи, когда они оставили их без присмотра, чтобы принять душ, завязалась потасовка.

Я не могу позволить подобному случиться, поэтому и пытаюсь лже-купаться в туалетах на заправках и в уборных ресторанов быстрого питания, используя их жидкое мыло. Но меня выгоняют чаще, чем мне хотелось бы признавать. С недавних пор кажется, что во многих местах меня тут же выделяют, давая понять: мне запрещается пользоваться их туалетными удобствами.

Просто я очень переживаю из-за того, что слишком быстро трачу деньги, которые у меня припрятаны. Это наверняка глупость, однако я пытаюсь выяснить, что мне делать, — если я вообще захочу задержаться здесь, — до того, как потрачу большую часть этих денег на поиски дешёвого жилья. Кроме того, мне срочно нужна работу, если я не хочу навсегда остаться бездомной.

— Ну что? Это место занято, или как? — мужской голос привлекает моё внимание к нему.

— Нет. Нет, сэр, — мои слова прозвучали торопливо, и я напрягаюсь от явного волнения в моём голосе.

Зоркий взгляд буравит меня, как будто он осторожно изучает меня, и я всё больше стесняюсь своего внешнего вида. Я стряхиваю с рук крошки и быстро сворачиваю остатки бутерброда и засовываю его в один из карманов рюкзака на молнии, хоть я и не наелась.

Чёрт, мой желудок не был сытым с тех пор, как я сбежала. Но даже с пустым желудком, кажущимся способным начать самостоятельно свёртываться, всё равно это лучше, чем всё оставленное мною позади.

— Тебе нравятся люди, девочка? — он хмуро смотрит на проезжающих по дороге машин, словно они ответственны за все его недовольства.

Отчего-то у меня сложилось впечатление, что его вопрос — своего рода проверка, поэтому я отвечаю честно:

— Мой опыт показывает, что люди могут быть довольно… — «омерзительными; злобными; ненадёжными». — Ужасными. Так что неа, не сказать, что я фанатка подавляющего большинства людей, — я нервно прочищаю горло, но что-то подталкивает меня тихонько добавить: — По правде говоря, они довольно отстойные.

Он поворачивает голову, и его глаза всматриваются в мои, что заставило меня задуматься: не оскорбила ли я его неким образом. Он просто пялится на меня, как на необычное существо, которое он пытается понять.

Через секунду он возвращает своё внимание к дорожному движению, а я остаюсь в раздумьях: устроил ли его мой ответ или как-то разочаровал.

Минует длительное и неловкое молчание, и я мысленно готовлюсь попрощаться, поскольку мне нужно посмотреть, удастся ли мне найти достаточно безопасное место, чтобы переночевать.

— Ты неряшлива, девочка?

Я смущённо смотрю на него.

— Простите?

Его густые брови опускаются.

— Ты неряшлива? Ты же знаешь, какими иногда бывают подростки — груда белья, провонявшего всё помещение. Громкая фигня, которая по замыслу должна быть музыкой. Никогда за собой не убираются, — он поворачивается в мою сторону, его брови сердито нахмурены. — Ты относишься к этому типу девочек?

Я отпрянула.

— Нет, сэр.

«Что за фигня с этим чуваком?»

Он внимательно смотрит на меня, прежде чем кивнуть.

— Так я и думал. Понимаешь, они не заставляют их и не воспитывает так, как раньше. В моё время ты либо убирал свою комнату, либо получал нагоняй. И если ты попадал в армию, то какой-нибудь пацан в отутюженной форме разделывал в пух и прах на глазах у всех за то, что постель заправлена тобою не в соответствии с их нормами.

Сейчас я думаю, что выбрала не ту скамью. Поскольку мне просто повезло с тем, что я стала мишенью для сумасшедшего старикана.

Разумеется, мой желудок в это самую минуту решает зарычать подобно дикому зверю, и при том возмутительно громко.

Его глаза прищуриваются, глядя на меня — как у охотника при виде добычи.

— Когда ты в последний раз ела?

Моё лицо запылало от жара и стыда, и я отвожу взгляд. Второпях закрепив лямки рюкзака на плечах, я перемещаю задницу на край скамьи, зная, что мне придётся быть осторожной, вставая с тяжестью этой штуковины.

— Ты из-за гордости убегаешь? Или страха?

Его слова раздаются как раз тогда, когда я встаю, готовая рвануть так быстро, как только позволят ноги. Что-то побудило меня замереть и отважиться взглянуть на него.

Бледно-карие глаза приковывают меня к месту своей интенсивностью, но в то же время в их глубине таится неожиданное понимание.

— Я распознаю гордость, когда вижу её. Но это, знаешь ли, может быть и нечто плохое, — он отводит глаза, изучая наше окружение, после чего возвращает своё внимание ко мне. — Я собираюсь перекусить, — он с неприязнью поджимает губы, — только не этим дешманским говно-бутербродом.

Почему он мне говорит это?

«Пошевеливайся, Джорджия. Съебись от этого чокнутого».

Я отворачиваюсь, но его голос вновь останавливает меня, когда я делаю не более двух шагов.

— Ты просто бросишь старика обедать в одиночестве? — от его негодования я поворачиваю голову и смотрю на него. На его лице застыл жестокий хмурый взгляд. — Я-то думал, что такая барышня, как ты, не бросит пожилого человека одного добывать пищу.

Рот приоткрывается в потрясении, и я медленно произношу:

— Вы… хотите, чтобы я пошла с Вами на обед?

Он хлопает руками по своим коленям с такой