Александр Арбеков - О, Путник!

— Немедленно принесите какую-нибудь сухую, чистую и приличную одежду небольшого размера для Её Сиятельства.

— Будет исполнено, Сир! — ВТОРОЙ ШЕВАЛЬЕ исчез также быстро, как и появился.

Я разлил по рюмкам Можжевеловку. ГРАФИНЯ поморщилась.

— Надо, милая, надо… Для расширения сосудов и согревания организма. На дворе, если ты заметила, отнюдь не лето.

— Без тоста не могу.

— Как говорил Данте Алигьери: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно!». Так давай и дальше следовать своей дорогой!

— Прекрасно сказано. Но кто такой, этот Данте?

— Гениальный итальянский поэт. Ввязался, идиот, в политику, и потому был часто и нещадно бит. Носился со своей Беатриче, ну, с любимой дамой, как с писаной торбой. Но сонеты у него были замечательные! Энгельс назвал его последним поэтом Средневековья.

— Кто такой Энгельс? — жадно и живо спросила ГРАФИНЯ.

— Да лучше бы его вместе с Марксом и не было бы! — раздражённо ответил я и поморщился.

— А кто такой Маркс?

— Ненормальный один немец, как и Энгельс…

— Понятно…

Я помог ГРАФИНЕ снять платье, обернул её в найденную в сундуке белоснежную простыню. Вскоре раздался вежливый стук в дверь.

— Держу пари, это ПОЭТ, — сказала девушка.

— Спорить не буду, я также думаю.

— Фи, как с тобой скучно… Мог бы поспорить ради приличия или интереса, — поджала ГРАФИНЯ чудесные губки..

— На что спорить? На твой полуразрушенный замок? — произнёс я с лёгкой иронией.

— Ах, ты, ехидна болотная! — подскочила девушка. — А мои Горные Жеребцы!? Они стоят больше, чем весь твой мифический Третий Остров!

— Почему мифический? — мгновенно насторожился я.

— Ой, извини, сорвалось, — девушка нервно повернула свою прекрасную головку к маленькому окошку, за которым тихо, мирно и мерно плескалось ультрамариновое море.

Я напрягся. «Так, так, так… У ПОЭТА, у борзописца нашего, у сибарита утончённого и томного воздыхателя, вдруг обнаруживается отменная реакция! ГРАФИНЯ, ненаглядная пава моя, вдруг проговаривается о своём истинном отношении к Третьему Острову, а значит и ко мне! Что уж тут говорить о БАРОНЕ, о библиотекаре нашем доморощенном! Так, так, так… Подозрительно это всё! Очень подозрительно!».

Тревожившие меня совсем недавно сомнения, вроде бы на некоторое время благополучно утихшие, вспыхнули с новой силой. Я помрачнел, задумался. ГРАФИНЯ заметила резкую перемену в моём настроении, подошла ко мне, обняла, ласково погладила по щеке.

— Бог с ним, с Третьм Островом!

— Согласен, оставим эту тему… А вообще, мне-то на что спорить? — ухмыльнулся я. — Сижу вот перед тобой — мокрый, грязный, побитый, сирый и убогий. Гол как сокол. Имею при себе в данный момент и вообще только ПОСОХ, Собаку, ну и кое что ещё по мелочам…

— Ты не побитый! Ты всего-навсего слегка устал после очередной выигранной битвы. Это совершенно разные вещи. Ах, бедненький, дай я тебя поцелую в щёчку, в грудку, в животик, а потом и пониже…

В дверь снова вежливо постучали.

— ПОЭТ, — встрепенулась ГРАФИНЯ.

— Не думаю, — усмехнулся я. — Входите!

На пороге появился КОМАНДИР. В руках он держал пакет с одеждой. Я засмеялся, ГРАФИНЯ поморщилась:

— Да, Сир, зря Вы со мною не поспорили. Теперь будете жалеть…

— Ничего, не беда. Для тебя же хуже было бы, — снова усмехнулся я, взял у КОМАНДИРА пакет, слегка похлопал его по плечу. Он даже не дрогнул.

— Сир, я побеспокоил Вас с связи с тем, что надо бы помянуть КАПИТАНА. Тела его не нашли. Это проклятое чудовище сначала раздавило рубку, а потом смахнуло её вместе с нашим боевым товарищем прямо в море. Жаль беднягу.

— Да, вы правы, помянуть следует, — печально произнёс я. — Давайте сделаем это на яхте. Соберите оставшийся экипаж, Гвардейцев, которые присутствовали на судне во время нападения этого гада морского. Кстати, он больше не появлялся, не всплывал, знать о себе никак не давал?

— Никак нет, Сир! Муть какая-то поднялась, да быстро рассеялась и развеялась. Вот и всё.

— Ну, и, слава Богу. Ступайте, мы скоро будем.

ГРАФИНЯ стала быстро одеваться. Я с удовольствием наблюдал за этой невероятно возбуждающей, сладостной и вечной, как мир, процедурой. Какая прелесть, какая красота! Ах, какие ножки, какая грудь, какая попка! Что нужно ещё мужчине после кровавой битвы!? Только женщина способна по-настоящему утешить и успокоить нас в такие минуты!

— Не смотри, я это не люблю, — сурово произнесла ГРАФИНЯ.

— Нельзя не смотреть на прекрасный цветок, на великолепное голубое море, на величественные и, поражающие воображение, заснеженные горные вершины, на полную магнетизма луну и на ясное зимнее небо, пронзённое звёздами! А тем более грех не полюбоваться твоей грудью и попкой, — пробормотал я, решительно взяв девушку за бёдра, и опустился перед нею на колени.

Мои губы коснулись её лона, язык проник вглубь. ГРАФИНЯ застонала, изогнулась назад всем телом, запрокинула голову, упала на кровать. Я продолжал ласкать её языком, губами, с восторгом утопая и захлёбываясь в обильной влаге. Я жадно и восторженно вдыхал источаемый ею аромат. Запах женщины! Что сладостнее его на этом свете!? Нет ничего, подобного ему!

Девушка задышала всё чаще и чаще, застонала, забилась в конвульсиях, закричала, с силой сжала ногами мою голову, замерла, потом расслабилась, легко и радостно рассмеялась. Я же, возбуждённый до крайней степени, стал лихорадочно сдирать с себя одежду, готовясь овладеть своей принцессой. В это самое неподходящее время снова раздался лёгкий стук в дверь.

— Чёрт возьми, да что же это такое!? — возмутился я, с трудом отрываясь от раскрывшихся передо мною врат рая. — Проходной двор какой-то! Погодите немного!

— ПОЭТ, — усмехнулась ГРАФИНЯ, торопливо вставая с кровати.

— ШЕВАЛЬЕ, — наобум сказал я. — Спорим на всех твоих Горных Жеребцов!?

— А что ты ставишь на кон?

— У меня есть славный меч по имени ЭКСКАЛИБУР!

— Фи, этого мало…

— А ещё я владею ПОСОХОМ и ЗВЕРЕМ!

— Ради Бога, только не ЗВЕРЬ! Ну, о твоей палке я даже говорить не желаю! — девушка закончила одеваться, кокетливо покрутилась передо мною.

Выглядела она неплохо. Нет, совсем не то слово! Выглядела моя лебёдушка великолепно, очаровательно, потрясающе! Она была одета в белоснежные, просторные матросские штаны и такую же рубашку из плотного материала. На ногах — чёрные, лёгкие матерчатые башмаки. Широкий серый пояс с голубой каймой, затянутый на талии, подчёркивал изящные и округлые линии бёдер. На голове кокетливо покоился белый берет с одной голубой и двумя чёрными полосками. Из выреза на рубашке маняще выглядывала полная и упругая грудь. Не до конца просохшие, роскошные каштановые волосы струились по спине, груди и плечам. Да, истинную красоту ничем не скроешь! Ни матросским костюмом, ни вуалью, ни рубищем, ни паранджой!