Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП) - Харрисон Ким

На лице Алгалиарепта расплылась улыбка.

Спасибо, Дали. Всегда приятно иметь с тобой дело… — Он дёрнулся, когда связь оборвалась с резкостью падающего ножа.

— Сука, — пробормотал он, отнимая руку.

Но улыбка вернулась, когда он убрал зеркало. Чай снова остыл, и он согрел его лёгкой мыслью. Она ещё позовёт. Попытка прорвать её круг вовсе не была отчаянной, какой показалась, — это была уловка, подбросившая ей ложную уверенность, будто она сильнее него. Сейчас она испугана. Но она эльфийка — и примет его неудачу за свою силу, а не как предупреждение остановиться. По крайней мере, ненадолго. Он мог дать ей то, чего она так жаждала, или хотя бы убедить, что мог. Возможно, она даже сумеет выжить и ускользнуть от него, как её бабушка. Но цена будет велика. И платить её придётся ей.

Глава 7

«Я зажал нос. Я закрыл глаза… Я сделал глоток».

Бодрая музыка вклинилась между обрывочным сном Даниэля и его сознанием, вытягивая его наружу. Голова болела, но ещё сильнее ныл желудок, грозясь взбунтоваться, стоило ему пошевелиться, и вязаный плед с него сполз на пол. «Love potion number nine», — тянул душевный мужской голос, и Даниэль застонал, садясь, опершись локтями о колени и закрыв голову рукой. Виски? О чём он только думал?

Щёлк — и музыка оборвалась. Звук, будто выстрел, прострелил Даниэлю череп, и он оглядел комнату, пытаясь вспомнить, видел ли её вчера. Ничего не казалось знакомым — разве что пара аборигенных безделушек на каминной полке над огромным очагом, где ещё тлели угли. За спиной тянулась целая стена книг — дорогие переплёты вперемешку с мягкими обложками в радостном хаосе, от которого у него сводило зубы. Широкие окна от пола до потолка выходили на плавные холмы; рассвет желтил их, а над землёй светилась тонкая полоска тумана.

Он лежал на диване с прямыми углами и жёсткой тканью. По краям журнального столика, утыкавшегося ему в голени, стояли два таких же неудобного вида кресла. На опрятном столе, поставленном под углом к окнам, чтобы ловить вид, светился глобус-лампа. Скорее лобби курортного отеля, чем жилой дом. Но людей он не видел, а большинство гостиниц косо смотрит, когда гости отсыпаются прямо в холле. И всё же ему нравились землистые приглушённые тона. Даже мягкий свет казался пятнистым, хотя за огромными окнами виднелись лишь ряды и ряды тонких саженцев-прутьев.

— Никогда больше, — простонал он и повернул голову, щурясь на квадрат более яркого света со стороны кухни. Похоже, её недавно переделали: одну стену оклеили яркими обоями с оранжево-чёрным узором, который неожиданно сочетался с исходным каменным полом-плитами и лакированными деревянными шкафами. Где я? — подумал он, поднимая с пола вязаный плед и пытаясь сложить.

Он застыл, когда силуэт Триск скользнул между ним и узким кухонным окном. Господи. Триск, — мелькнуло в голове. Один её вид, негромкий звон посуды на подносе — до болезненности домашнее, успокаивающее. Обрывки ночи нехотя вернулись: как неуклюже она помогала ему дойти до парковки, их почти односторонний разговор в её машине, её отстранённое, будто занятое другой мыслью признание, что старый друг устроился в «Саладан Фармс». Чтобы работать с ней?

Адреналин мгновенно протрезвил. Даниэль поискал глазами туфли — безуспешно. Провёл ладонью по небритым щекам, машинально попытался поправить галстук — и понял, что его тоже нет. И потом она повезла меня к себе домой, — подумал он, когда Триск повернулась, держа поднос. Может, она передумала и хочет изменить их отношения.

— Доброе утро, — весело сказала она; низкий голос звучал благословенно мягко. Он не сводил с неё глаз, пока она не спустилась по одной ступеньке в пониженную гостиную. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь её волосы, был восхитителен — пока она не вышла из света, и сияние не пропало. — Как ты?

— Триск, — сказал он, морщась от хрипоты собственного голоса. Боже, помоги, я не так это задумывал. — Я не просыпался на чужом диване в незнакомом доме со времён бакалавриата. — Он запнулся; смущение заставило его щуриться. Она выглядела потрясающе — в простом топе на бретелях и широких джинсах, совсем не как обычно. Впрочем, обычно она тоже была потрясающей. — Эм… извини за вчера. Наверное, я вёл себя как осёл. Хотя откуда мне знать — я был в стельку. Почти вся ночь выпала из памяти. Он бы поклялся, что выпил не так уж много.

Триск поставила поднос; лёгкий скрежет прошил голову, как игла.

— Ты был образцом джентльмена. Заснул ещё до того, как сварилась паста.

Даниэль поднял взгляд на четыре маффина и кофе.

— Я заснул, пока ты готовила ужин? Ты предложила приготовить для меня ужин, а я — заснул?

Но она лучилась улыбкой, садясь по диагонали от него; её ступни почти тонули в красном ковре с толстыми петлями.

— Не парься. Соус был из банки.

Между головой и желудком он не решался что-либо есть и рассеянно дёрнул снова помявшуюся рубашку. Смутно помнил, что ночью пользовался ванной, но где она — забыл, да и спросить было неловко.

— Кофе — чёрный, а маффины точно лягут, — подсказала Триск, и он перевёл взгляд с подноса на её сложенные руки, чувствуя тошноту. — Честно. Это рецепт моей бабушки. Говорят, её вечеринки тянулись до полудня следующего дня.

Если он ничего не съест, она решит, что он неблагодарная свинья — не просто свинья. Рука дрогнула, но он потянулся к кофе и удивился: горечь легко скользнула внутрь, едва тронув желудок; напиток одновременно будил и расслаблял.

— Спасибо. Это твой дом? — спросил он, когда Триск взяла свою чашку, явно довольная. — Я к тому, что он очень классный, — поспешил добавить, услышав, как это прозвучало. — Наверное, тебе платят больше, чем мне, — пробурчал он.

Триск рассмеялась, и ему полегчало.

— Это старая ферма, которую кто-то пытался переделать под мини-отель. Всё отремонтировали, добавили санузлы и кухню по нормам. Но от города слишком далеко. Мне досталось по отличной цене: они перенесли границы поймы, и участок оказался в ней. В первый год я посадила двадцать пять акров деревьев и превратила всё в плантацию пекана.

Он проследил за её взглядом к рядам тонких саженцев за окнами, и настроение смягчилось, когда он уловил в ней тихое предвкушение. От этого она стала ещё красивее, и он снова спросил себя, почему сидит на её диване: вчера она мягко, но непреклонно утверждала, что их отношения должны остаться такими же, как были последние три года, — а вот он здесь.

— Минимум ухода, долгосрочная инвестиция, — добавила она и, будто встрепенувшись, вернулась к разговору. — Я купила это место из-за конюшен. Может, когда-нибудь заведу лошадей.

— Я люблю лошадей, — солгал он, тянусь за маффином. Окрепший от кофе, он осторожно откусил — и удивился: суховатое тесто вкупе с яркой кислинкой вишни на удивление быстро успокоили желудок. — А эти маффины люблю ещё больше, — искренне сказал он. — Очень вкусно. Спасибо, бабушка Камбри.

Улыбка Триск стала шире, и его накрыла новая, опасно тёплая волна товарищества. Он откусил ещё, промокнул губы салфеткой.

— И спасибо, что не дала мне очнуться в лаборатории, — тихо добавил он. — Это было бы совсем непрофессионально.

— Пожалуйста, — отозвалась она таким же уязвимым тоном, и ему стало неловко, что она видит его с похмелья — да ещё сорвавшимся на финише проекта.

— Прости, — добавил он, надеясь, что она поймёт. — Я не так представлял наш первый вечер: ты на кухне, а я вырубаюсь на диване.

— Не бери в голову, — сказала Триск, хотя смотрела в окно, на свои деревья. — Нас, кроме Джорджа, никто не видел. Да и если бы видел, вряд ли кто-то стал бы строить догадки. — Она снова перевела взгляд на него, и у него болезненно ёкнуло сердце. — Ты вкалывал над этим проектом, и никто не осудит, что тебя тряхануло, когда в последний момент заявился кто-то, кто, возможно, попытается присвоить твои заслуги.