Александр Арбеков - О, Путник!

— Разрешите произнести тост, Сир!?

— Вам, как и всем присутствующим в этом зале, я позволяю почти всё, даже больше. Дерзайте!

— Сир, а вот эта Ваша фраза — «почти всё» по отношению ко мне, что это значит? — живо спросила ГРАФИНЯ.

— Я уже неоднократно повторял, что никому и никогда не прощу предательства. Как вам, так и всем здесь присутствующим, милая. Всё остальное, ради Бога, — весело и легко ответил я. — Делайте всё, что хотите! Можете вот прямо сейчас сесть мне на голову, вытереть о меня ноги, поддать ногой под зад. Разрешаю!

— А измену? Простите ли Вы измену, Сир? — спросила девушка, а потом досадливо поморщилась. — Дура! Измена — это всего лишь одна из ипостасей или форм предательства. Глупый вопрос…

— Вот за что люблю тебя, так это за самокритичность, — радостно произнёс я, вставая и обнимая ГРАФИНЮ. — Да, кстати, а ПОЭТУ и ШЕВАЛЬЕ я не смогу простить ещё кое-чего!

— И чего же именно? — недоумённо и настороженно спросили у меня почти одновременно молодые люди.

Я подошёл к ПОЭТУ и пристально посмотрел ему в глаза.

— Вам я никогда не прощу неискренности и бездарности в творчестве, если таковые качества вдруг каким-то образом проявятся.

— Это невозможно, Сир! Я лучше умру!

— Само собой, конечно же, умрёте, но попозже, — жёстко сказал я. — А ну-ка, давайте проверим вашу реакцию, как творческой личности, на неожиданную ситуацию. Навскидку, влёт! Вот эта ситуация… Встаёте вы ранним, мерзким, слякотным и серым утром. Испытываете при этом тяжёлое похмелье. У вас трещит голова, мучает страшная жажда. Смотрите вы на этот мрачный и тусклый мир такими же тусклыми глазёнками, а тут, как тут, — из-за угла я с листком бумаги. Ну-ка, напиши, писака, что-нибудь этакое неординарное, талантливое. Ну, слабо? Вот вам ситуация, вот лист бумаги. Ну, сварганьте что-то такое, пусть не гениальное, но именно интересное и оригинальное. Ну-ка! Всего одно четверостишие, выражающее настроение! Именно его!

ПОЭТ поморщился, потом усмехнулся, опрокинул в себя бокал с Ежевичной Настойкой, взял бумагу, сосредоточился, некоторое время подумал и что-то накарябал на листике.

ГРАФИНЯ живо подскочила к столу, выхватила бумагу из рук ПОЭТА и прочитала следующее:

Сегодня я проснулся рано.Раздвинул тучи вялыми плечами,На прошлое своё взглянул печальноИ не нашёл я в нём изъяна…

Я усмехнулся, слегка хлопнул ПОЭТА по плечу и сказал:

— Вот почему тебя, пьяницу, бабника и истерика до сих пор и терплю. Талант не пропьёшь, как бы не говорили об обратном всякие бездарные идиоты. У них в основной массе не только нет намёка на талант, но и более-менее приличных способностей днём с огнём не сыщешь! Но зато как они любят рассуждать со знанием дела о высших материях, о творчестве, кого-то обсуждать, учить и критиковать! Хлебом не корми!

— Сир, а я? — нервно вмешался ШЕВАЛЬЕ.

— Что, вы?

— Что ещё, кроме предательства, Вы мне не простите?

— Поражение в сражении, сударь, — угрюмо ответил я. — Ещё один промах, хотя бы одно поражение в самой ничтожной схватке, и вы труп. Мой вам совет. Видите, что проигрываете, а я на вас в это время смотрю, смело берите в руку кинжал, желательно обоюдоострый, и вспарывайте себе живот сверху донизу, или наоборот. И чтобы ни единого стона! Вот так, и никак иначе! А если я на вас смотреть не буду, ну, например, в силу своего отсутствия на поле брани, или по причине глубокой меланхолии или задумчивости, то проделайте ту же процедуру после бесславного окончания битвы, в момент, когда вас начнут окружать враги. Убейте их как можно больше и с криком: «Да здравствует Император!» покончите с собою упомянутым мною способом. Ну, во втором варианте разрешаю вам альтернативный способ самоубийства. Кинжал в самое сердце! Уразумели, великий мастер меча вы наш?

— Уразумел, Сир, — ШЕВАЛЬЕ побледнел, залпом осушил ещё один бокал с вином.

Все помолчали, посмотрели друг на друга, затем задумчиво обратили свои взоры в камин. Огонь в нём догорал вяло и безнадёжно, но пока был он достаточно жарок. ГРАФ по-прежнему спокойно дремал в своём огромном кресле.

— Сударь, а не прочтёте ли вы нам перед сном какое-нибудь стихотворение, то, которое вам особо нравится? — мягко произнесла ГРАФИНЯ, обращаясь к мрачному ПОЭТУ.

— Какое же изволите, сударыня? — равнодушно спросил тот. — Лирическое, патриотическое, любовное, философское, в смешанном стиле, или ещё какое-либо?

— Хватит паясничать, вам это не идёт, — пробурчал я. — Прочитайте то, что вам по душе, что самому очень нравится.

— Мне многое по душе, Сир.

— Ну, ну!

ПОЭТ задумался и тихо произнёс:

— Хорошо, извольте… Есть у меня одно стихотворение. В нём нарушены классические правила рифмовки, ну и чёрт с ними. Главное настроение!

— Да, согласен, — буркнул я. — Настроение решает всё! Ну, и?

Паутиной нереальной,Спицей чувственной вязальнойКто-то в этот тёплый вечерВыткал дымчатый туман.

Он висит, как наважденье,Мимолётный от рожденья,Чутко, тихо, не клубясь,С ветром мирно сговорясь.

И, пройдя под ним неспешно,Вдруг взгрустну я безутешно,Потому что лишь однажды,А не трижды, и не дважды,

Как в одну и ту же реку,В чудо можно нам попасть…

Я поднял бокал с Можжевеловкой, задумчиво посмотрел на притихших ГРАФИНЮ и ШЕВАЛЬЕ, потом на грустного ПОЭТА и сказал:

— Господа, нам ли жить в печали!?

— Никак нет, Сир, — усмехнулась ГРАФИНЯ.

— Ни в коем случае, Сир, — загадочно улыбнулся ШЕВАЛЬЕ.

Я нежно погладил девушку по роскошным волосам, приподнял их, поцеловал ГРАФИНЮ в идеально гладкую и упругую шейку, а потом произнёс тост. — За любовь, за красоту, за талант, за разум и за победы, которые невозможны без всего этого! Виват, господа! Будем жить!

— Виват!!! — получил я неожиданно стройный и мощный ответ.

— Ну что же, пора отдыхать.

— Сир, прошу Вас, произнесите что-нибудь для истории, ну и для Цитатника, конечно, — попросил ПОЭТ.

Все засмеялись. Я поморщился, сосредоточился, потом улыбнулся, задумчиво взглянул на ПОЭТА.

— Сударь, вы, надеюсь, знаете, кто такой Омар-Хайям? Ведь вы немалое количество времени провели в библиотеке БАРОНА.

— Да, Сир. Омар Хайям… Это великий персидский поэт, учёный. Кстати, что это за страна такая, Персия? Где она находится?

— Персия, Персия…Сейчас она называется Ираном. А где находится? Где-то в Азии, рядом с Каспийским морем. Ладно, суть не в этом. Послушайте: