Пленение дракона - Миранда Мартин

покалывает и чешется, живот сжимается в тугой узел, а мой первый член напрягается.

Её губы мягкие, скользят по моим. Её руки обвивают мою шею, прижимаясь ко мне всем телом. Когда я обнимаю её, пустая, ноющая пустота заполняется ею. Меня охватывает чувство завершённости, подобного которому я никогда не испытывал.

Мы целуемся, медленно, протяжно, пробуя друг друга на вкус, пока, наконец, потребность в воздухе не берёт верх над желанием, и мы расстаёмся, задыхаясь. Слегка провожу пальцами по её щеке, я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать, но она отстраняется.

— Нет, — говорит она.

— Розалинда, — возражаю я.

— Нет, — говорит она, держа палец между нами. — У нас есть ответственность перед нашим народом. Это важнее наших личных удовольствий.

— Значит, тебе понравилось? — спрашиваю я, ухмыляясь.

Её щеки краснеют, а глаза танцуют от света.

— Ты невыносим, — говорит она, смеясь.

Глава 9

Розалинда

Проснулась напряжённой и вялой, мысли кружились, когда первые лучи солнечного света пробрались сквозь кожаный навес вместо двери. Дыхание Висидиона — единственный звук.

Было бы так легко наблюдать, как грудь Висидиона поднимается и опускается. Просто влюбиться в него. Что меня останавливает?

Всё, конечно. Ответственность, ожидания — всё это превосходит мои собственные желания и желания, как и всегда было.

Да, он привлекателен, но это никогда не было для меня решающим фактором. Его острый ум, его лидерство, его характер и его сила — вот что привлекло моё внимание.

Нелепо. До Гершома, город и клан едва ладили друг с другом. Теперь клан возмущается, что нас изгнали, но они ещё больше злятся на Гершома. Город считает, что клан предал их, когда они поселились здесь у источника эписа.

Это никогда не сработает. Если станет известно, что мы с Висидионом любовники, обе группы восстанут против нас. Беженцы из города, возможно, и примут это, но мне никогда не вернуть контроль над целым городом. Как мне тогда исполнить свой долг? Я не смогу обеспечить выживание нашей расы без участия всех. У меня болит грудь, это ощущение пустоты. Оно тянет, растёт и пожирает мою решимость. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Его взгляд на мир сильно отличается от моего. Возможно, он и собрал клан вместе, и очевидно, что он является связующим звеном, но они всё ещё варвары. Если бы я не вмешалась, Падрейг не прекратил бы избивать Семила. Клан, какими бы ни были его указы, руководствуется верой в то, что сила даёт на это право. Слишком уж распространён менталитет «выживают только сильнейшие».

С генетической точки зрения, да, более сильные гены победят, но я не смогу мириться с его подходом, особенно когда на кону стоят жизни. В благотворительности тоже есть сила, если бы я только могла заставить его это увидеть. Клан наблюдал, и никто не помешал. Никого не волновало, причинит ли Падрейг Семилу непоправимый вред. В их глазах он слишком слаб, чтобы постоять за себя, поэтому заслуживает того, что получает. Как это согласуется с их указами, я понятия не имею.

Жар снова пронзает мою грудь. Я сжимаю зубы и качаю головой, пытаясь избавиться от негативных эмоций. Я справилась с ситуацией, но только на данный момент. Что, если меня не будет там в следующий раз? Если Висидион не изменит своего отношения, клан тоже не изменит. Пропасть зияет между нашими двумя мирами, когда я смотрю на него спящего, поглощающего мои желания и заставляющего казаться при этом равнодушной.

Я закрываю глаза, желая хоть на какое-то время вернуться к безответственности сна. Долг. Нам с Висидионом предстоит долгий путь. Возможно, за это время он придёт к пониманию. Я надеюсь на это. От этого зависит будущее обеих наших рас. Собравшись с духом, я открываю глаза и вздыхаю, смирившись. Висидион шевелится, его глаза распахиваются. Улыбка расплывается на его лице, когда он видит, что я жду.

— Доброе утро, — шепчет он, садясь и расправляя руки и крылья.

То, как его крылья раскрываются и порхают, прекрасно. Это привлекательно в экзотическом, инопланетном смысле. Тусклый свет свечей придаёт им мерцание. Моё тело напрягается, тело откликается на первобытные желания, которым я не поддаюсь. Он поворачивает шею и плечи, затем поднимается на ноги, глядя на рюкзаки, которые я положила рядом с дверью.

— Я думала, ты собираешься проспать весь день, — отвечаю я, хватая рюкзак. — Нам нужно идти, пока они не начали просыпаться.

— Ты впечатляющая женщина, Розалинда, — говорит он, открывая всё ещё лежащий рюкзак и заглядывая внутрь. Он застёгивает его и взвешивает на спине.

— Спасибо, — говорю я, не зная, как понимать это заявление. Не обращай на это внимания, и всё будет хорошо.

Спускаясь по подъему, я прилагаю все усилия, чтобы вести себя как можно тише перед шкурами, служащими дверьми для жителей домов клана. Если кто-нибудь проснётся и обнаружит, что мы ускользаем, у него возникнут вопросы. Вопросы, на которые у нас нет времени.

Когда мы доходим до точки, где рампа разворачивается и совершает последний спуск на землю, из двери, перед которой мы находимся, раздаётся кашель. Подняв кулак, я замираю на месте. Только после того, как мы оба остановились, до меня дошло, что я использую человеческий военный знак, и мне повезло, что он не сообщил Висидиону что-то совершенно иное.

Из-за натянутой загорелой шкуры доносятся звуки чьего-то движения. Моё сердце бьётся быстрее, а я продолжаю задерживать дыхание, не осмеливаясь дышать. Звуки наконец прекращаются, но я жду ещё десять ударов сердца, прежде чем двинуться с места. Волосы у меня на затылке встают дыбом, и я напрягаю слух в поисках каких-либо признаков открытия.

Мы без дальнейших происшествий достигаем нижней части рампы, и только тогда я делаю глубокий вдох с облегчением. Мы обмениваемся понимающими взглядами, затем идём через открытое пространство у подножия скалы к постоянно растущей стене, которую они строят, чтобы отделить свою зону контроля от холмистой пустыни.

Темнота становится серой, когда солнце начинает восходить, и совсем скоро первые лучи пробьют горизонт. Когда мы проходим через ворота, Висидион останавливается и оборачивается. На его губах танцует улыбка, но в глазах грусть. Его хвост резко дёргается, выдавая его волнение. Слишком темно, чтобы разглядеть оттенок его чешуи, но я уверена, что её края красные.

— Что? — шепчу я, всё ещё боясь издать любой шум, который мог бы выдать наш уход.

— Когда-то мы были великим и гордым народом, — говорит он мягким голосом.

Боль возвращается в мою грудь, и тоска