Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях - Инесса Голд

в церкви, но о чем кричат ваши души.

Я подошла к алому комплекту.

— Вы устали от того, что муж засыпает раньше, чем вы успеваете погасить свечу? — я посмотрела прямо на Матрену. Та отвела взгляд, но уши у нее покраснели. — Этот комплект работает лучше кофеина. Он поднимает… настроение. И не только.

— Срам-то какой! — всплеснула руками Авдотья Петровна, но подошла ближе, щурясь. — Тут же всё… открыто! В этом холодно! Продует же все… стратегические места!

— Авдотья Петровна, — я улыбнулась ей как ребенку. — А вам в спальне нужно тепло или жара? Панталоны с начесом — это прекрасно, если вы идете в поход на Северный полюс. Это чехол для танка. А то, что вы видите здесь — это оправа для бриллианта.

Я взяла в руки шортики «Врата Рая» и продемонстрировала их конструкцию. Разрез. Доступ без снятия.

Жена Городничего задохнулась.

— Боже… — просипела она. — Это чтобы… не снимать?

— Это чтобы не тратить время, — пояснила я деловито. — Мужчины ценят логистику. Зачем создавать препятствия там, где должен быть зеленый свет?

Повисла тишина. Женщины переваривали информацию. В их головах рушились устои Домостроя.

Первой сдалась Матрена. Она была женщиной действия.

— А ну-ка, — она шагнула вперед, срывая с себя платок. — Покажь, как эта сбруя работает. А то у меня грудь после пятого ребенка… приуныла. Сможет поднять?

— Эта конструкция поднимет даже «Титаник», — заверила я. — Жак, ширму!

Мы увели Матрену за перегородку.

Оттуда доносилось кряхтение, треск ткани и команды Жака: «Вдохните, мадам! Еще! Не дышать!».

Через минуту Матрена вышла.

Она осталась в нижней сорочке, но поверх нее был надет лиф «Императрица».

Эффект был бомбическим. Гравитация, которая годами тянула её внушительные достоинства к поясу, была побеждена и унижена. Грудь стояла высоко, гордо и дерзко. Появилась талия. Осанка выпрямилась сама собой — с таким весом на такой высоте сутулиться было невозможно.

Матрена подошла к осколку зеркала. Она коснулась своего отражения дрожащей рукой.

— Я… — её голос дрогнул. — Я как в молодости. До свадьбы. Я и забыла, что я… такая.

В её глазах стояли слезы. Не от боли (хотя китовый ус — это не спа), а от восторга узнавания самой себя.

Это был переломный момент.

— Мне тоже! — взвизгнула Авдотья Петровна, забыв про стыд. — А черное есть на мой размер?

— И мне! — вторила ей Матрена. — Я беру два! И трусы эти… с дыркой! Пусть подавится своей газетой, старый хрыч!

Началась свалка. Жак бегал с сантиметром, Дуняша заворачивала покупки, я только успевала подставлять кошель под монеты.

В стороне осталась только одна.

Глафира, жена Аптекаря.

Она стояла в тени, прижимая руки к груди, и смотрела на комплект «Грешная монахиня» — черный, с кружевом, самый откровенный из всех.

Я подошла к ней.

— Вам нравится?

Она вздрогнула и посмотрела на меня глазами затравленного зверька.

— Модест… — прошептала она. — Он меня не видит. Он считает только деньги и кормит своих пиявок. Я для него — пустое место. Он говорит, что я… скучная.

В её голосе было столько боли, что мне захотелось лично придушить этого очкастого упыря.

— Вы не скучная, Глафира, — твердо сказала я. — Вы — нераскрытая книга. А ваш муж просто забыл алфавит.

Я сняла с манекена черный комплект.

— Возьмите это.

— О нет, я не смогу… это слишком дорого…

— Для вас — скидка. Это инвестиция в семейное счастье. Или в вашу свободу. Когда вы наденете это, Глафира, вы увидите себя другой. И он увидит. А если нет… то найдется тот, кто увидит.

В ее глазах мелькнул огонек. Мстительный, женский огонек.

— Давайте, — выдохнула она. — Самое развратное. Чтоб его удар хватил.

Я с наслаждением упаковала кружево.

«Вот это троянский конь, — подумала я. — Аптекарь либо умрет от инфаркта, либо сойдет с ума от счастья. В любом случае, ему будет не до конкуренции со мной».

* * *

Через час подвал опустел.

Дамы уходили, пряча свертки под широкими юбками и плащами, но их походка изменилась. Они шли так, словно несли государственную тайну.

Мы сидели на ящиках, уставшие, но богатые.

— Мы сделали это, — выдохнул Жак, разминая пальцы.

— Мы порвали рынок, — кивнула я.

Я взяла свечу и поднялась по лестнице наверх, во двор, чтобы закрыть ворота.

Ночь была звездной и холодной. Ветер шумел в кронах деревьев.

Я вдохнула свежий воздух и уже собиралась задвинуть засов, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

Тяжелый. Холодный. Пробирающий до костей.

Я оглянулась. Двор был пуст. Кузьмич храпел на посту.

Но на заборе, в темноте, что-то шевельнулось.

Силуэт птицы. Ворон? Слишком крупный. И слишком неподвижный.

Птица сидела и смотрела прямо на меня. В лунном свете её глаза блеснули неестественным, льдисто-голубым светом. Тем самым светом, который я видела в кабинете Графа.

— Ты? — прошептала я.

Птица каркнула — звук был похож на треск ломающегося льда — и рассыпалась.

Просто рассыпалась в воздухе облаком снежной пыли, которая медленно осела на забор.

Меня пробила дрожь.

Это был не ворон. Это был магический конструкт. Наблюдатель.

Граф Волконский не просто знал, чем я занимаюсь. Он видел.

— Большой Брат следит за тобой, Вика, — прошептала я в пустоту. — И, кажется, ему нравится шоу.

Я закрыла ворота на засов. Но чувство, что ледяные глаза продолжают смотреть мне в спину, не исчезло. Волк вышел на охоту. И он был ближе, чем я думала.

Глава 16

Леди Элеонора

Утро пахло триумфом и подгорелой кашей.

Я сидела в «офисе» (на единственном целом стуле в кухне), подсчитывая предзаказы. Лист лопуха, на котором я углем вела бухгалтерию, был исписан вдоль и поперек.

— Десять «Императриц». Пять «Грешных монахинь». И, боже мой, тридцать пар трусиков «Врата Рая»! — я подняла глаза на Жака, который в углу в панике кроил остатки черного кружева. — Жак, нам нужно расширять производство. Найми местных баб. Только тех, у кого руки растут из плеч, а не как у Кузьмича — из… настроения.

— Барышня, — Жак вытер пот со лба. — В городе шелк закончился. Даже у Мойши. Я последние шторы у попадьи выкупил. Она думает, я буду шить ризы для дьяконов.

— Ничего, — отмахнулась я. — Когда она увидит нашу новую коллекцию, она поймет, что служить богу можно и в красивом белье.

В этот момент за окном раздался звук, который не вписывался в симфонию деревенского утра. Вместо привычного лая собак и кудахтанья кур послышался цокот копыт по брусчатке (которой во дворе отродясь не было) и шелест дорогих рессор.

Я выглянула в окно.

К нашим покосившимся воротам