Когда под ногами хрустит империя - Вера Ковальчук

бы безучастный, но неотвратимый, как рок, Крей. Зато в один момент Кира просто отключилась от реальности – и очнулась уже тогда, когда ей начали обрабатывать перелом. Врач при этом орал на Крея, что какой смысл наворачивать шины, если они ни фига не держат и за этим никто не следит, и лучше б тот, кто должен был следить, шины себе в задницу воткнул, причём прямо в упаковке – больше б было толку. Крей молчал и смотрел на врача с отвращением. Что он мог думать насчёт упрёков и лечения переломов в целом, врачу было предложено размышлять самостоятельно. Если захочется.

Кира каждую минуту ждала подвоха, но с ней, кажется, обращались как с обычной пациенткой, и даже разговаривали вполне вежливо. Единственное отличие – левая рука была пристёгнута к койке каким-то мягким, но прочным браслетом на цепочке. Измотанной женщине это было безразлично. Она спокойно уснула, как только с её ногой закончили, и проснулась от того, что Крей вдруг принялся хватать её за правую руку – бесцеремонно, но аккуратно.

– Пальцы тебе лечили? – хмуро спросил он. – Я тогда только залил, и всё.

– Наверное. – Кира, морщась, выдернула руку из ослабшей хватки. – А что?

– Мне велено проследить, чтоб ты была вылечена полностью, а я вспомнил, что забыл сказать про палец. Меня отзывали, я кое-что пропустил. Уже не болит? – Крей всё-таки настоял на своём, снова схватил её за руку и придирчиво осмотрел залитый гибким прозрачным пластиком мизинец. – Ладно. Пока сойдёт.

– Отпусти, – потребовала она, морщась. Его прикосновение было ей неприятно.

– Значит, всё-таки больно?

– Нет.

– Если не хотела, чтоб тебя трогали посторонние мужчины, держалась бы подальше от армии.

– И как это я выбрала карьеру, не спросив твоего совета, боже ж ты мой!

Крей усмехнулся, но на четверть шага отодвинулся от кровати.

– Можно что-то спросить?

– Нет.

– Как у вас женщины становятся военными?

– Скажем, так же, как мужчины. Сойдёт такой ответ?

Он всё ещё улыбался и не спешил поднимать перчатку.

– Просто удивлён, что хоть где-то такое возможно. Почему бы вдруг женщине захотелось стать военной? Не самая комфортная профессия… – Он подождал, но Кира молчала. – А что подвигло тебя стать офицером?

– Как понимаю, могу не отвечать.

– Можешь, конечно. Ты же не мой трофей. Но если захочешь рассказать, мне будет приятно.

– Что ж… Меня, видишь ли, не интересует делать тебе приятно.

– А жаль, не отказался б, – машинально ответил капрал – и вдруг помрачнел. – Я прошу прощения, сударыня. Не знаю, как и вырвалось. – Он помолчал и добавил спустя минуту, когда Кира решила было, что беседа окончена. – Говоря честно, признаюсь – ты вызываешь уважение. Даже если не вспоминать о том, что ты женщина.

И говорил он явно не с тем, чтоб обидеть – это она поняла. Но всё равно не ответила.

Да он ответа и не ждал.

Время тянулось тягостно. Появилась медсестра с подносом завтрака – она заметно боялась Крея, хотя тот смотрел на неё без выражения и стоял неподвижно. Девочка помогла Кире поесть, а потом дрожащим голосом попросила охранника выйти (он, как ни странно, послушно вышел и закрыл за собой дверь) и помогла раненой привести себя в порядок, даже обтёрла её влажными салфетками. Браслет с неё она так и не сняла. Медсестра смотрела на Киру почти с таким же опасением, как и на Крея, спасибо хоть, что была вежлива.

На ночь Крей остался в палате, уснул сидя на стуле, но просыпался, стоило Кире хоть чуть-чуть заворочаться – а ворочалась она, прикованная, слабо и редко. Как он умудрялся это услышать, можно было лишь гадать. Утром, когда она проснулась, Крей уже не спал, но был так же молчаливо спокоен и бдителен, как накануне вечером, и бодр, словно сумел отдохнуть на славу.

К вечеру в палату вошёл Кенред. Он шёл неловко, прижимая локоть к боку, и Кира посмотрела на него с удивлением – она не помнила, чтоб его ранило. Вот про второго (Райва, кажется) – помнила, а с этим-то что, интересно, случилось?.. Конечно, пока они ещё сидели в капонире, всё могло случиться, она ведь не смотрела за каждым из врагов во все глаза. Но что же о нём до сих пор не позаботились, ведь у них тут отличная медицина, и почему он гуляет вместо того, чтоб отлёживаться?..

Кенред взглянул на вытянувшегося «как положено» Крея. Тот коротко кивнул, мол, всё нормально, без эксцессов. Тогда офицер обратил взгляд на Киру.

– У вас здесь было тихо?

– Вполне, – ответила она.

– А вот у нас, к сожалению, шум и неразбериха. Как вы себя чувствуете?

– Более или менее. Нормально.

– Хорошо. В ближайшее время могут понадобиться ваши показания. Сейчас в лаборатории заканчивают делать тесты на безопасность конкретных химических средств для вашего организма. Не волнуйтесь, о том, чтоб вы не пострадали, здесь позаботятся.

– А это обязательно – вести допрос с помощью химии? Если я верно поняла ваши разговоры между собой… Может быть, я и так соглашусь отвечать. Просто объясните, что вам нужно услышать.

Он качнул головой.

– Увы, обязательно. Препарат даст гарантию, что вы говорите лишь то, что думаете или точно знаете, точно видели, не приукрашивая и не смягчая, пусть и из самых лучших побуждений. Но не волнуйтесь, мы затронем лишь события последних двух дней, и не более того. Ваши военные секреты нас пока не интересуют. К тому же, для глубокого исследования вашей памяти потребуется более долгая подготовка и тесты двойной сложности. Эту задачу не ставили, но даже если поставят, сомневаюсь, что работать будут с вами. Я, видите ли, ещё не решил, дам ли на это согласие… – Он, должно быть, заметил, как изменилось выражение её лица, и добавил. – Ещё раз уверяю вас – пока перед государством стоят внутренние проблемы, внешние отступают далеко на задний план.

– Тогда, может быть… хотя бы это снимете? – Она приподняла руку, охваченную браслетом.

– Пока ещё нет. – Кенред мягко, как бы извиняясь, улыбнулся. – Потерпите немного. Уже скоро. Я скажу, чтоб его сняли сразу после того, как пройдёт химический допрос.

«Как это омерзительно – умирать, зная, что вдобавок ещё и выдаёшь государственные секреты… Предаёшь своих», – подумала Кира с тоской. Впору было завыть.