Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
Он наконец поставил чашку на стол.
— Я не стану доказывать право, которого у меня нет.
Марья подняла на него глаза. Он смотрел прямо, спокойно, без улыбки и без привычной каменной отстранённости.
— Тогда постарайся не испортить это редкое достоинство.
Яга довольно хмыкнула.
— Вот теперь чай пошёл как надо.
— Ещё одно слово — и я полью им вашу честную мебель.
Ступа в углу поспешно отъехала ещё дальше.
Яга поставила чашку на стол и больше не улыбалась. От этого Марье сразу стало неуютно. Весёлая, колкая Яга была понятнее. Молчаливая напоминала нож, который лежит на столе вроде бы без дела, но все всё равно знают, зачем он нужен.
Старуха подошла к маленькому мутному окну. За стеклом шевелился лес: ветки медленно качались, хотя ветра не было, тени ложились слишком густо, а где-то вдалеке каркала та самая сорока или её такая же вредная родня.
— Кто трогал венок?
— Я.
— Это понятно. Кто ещё?
Марья начала вспоминать утро по порядку. Тихон, сапоги, венок на столе, его слишком быстрый взгляд. Потом дорога через деревню. Бабы у плетня. Колодец. Пустая крынка. Светлый платок.
Агафья.
Марья медленно выпрямилась.
— Сваха.
Яга не повернулась, но Марья заметила, как чуть дрогнули её пальцы на подоконнике.
— Имя.
— Агафья.
Печь тихо треснула. Не громко, но так, будто в огне лопнула кость.
— Вы её знаете?
Яга обернулась. Лицо у неё снова стало обычным: сухим, острым, насмешливым. Слишком обычным.
— В деревнях всех знаю. Одних по делам, других по грехам.
— Это не ответ.
— Это хороший ответ. Просто тебе он не нравится.
— Она трогала венок. Сказала, что ленточка зацепилась. Я не дала ей долго копаться, но она успела коснуться травы. Ещё спрашивала про знаки, про сны, не снился ли лес, не теряла ли я чего-нибудь важного. И сказала, что судьба иногда сама за руку берёт.
Яга тихо выругалась. Почти ласково. Но чашки на столе дружно отодвинулись подальше.
— Обычная сваха могла знать старый лесной обряд? — спросил Велеслав.
— Обычная — нет. Обычная сваха знает, кто кому подходит, у кого корова лучше доится и чей сын врёт, что не пьёт. Старые круги ей без надобности.
— Тогда она не обычная, — сказала Марья.
— Или стала не обычной. Это хуже. Женщина, которая слишком долго собирает чужие судьбы, однажды может найти нитку, за которую не стоило тянуть.
Марья почувствовала, как внутри снова поднялась злость. Уже не горячая, как на поляне, а плотная, тяжёлая. Её венок. Её имя. Её жизнь. Тихон мог натворить глупостей из заботы. Но Агафья смотрела слишком спокойно, слишком ласково. Так улыбаются люди, заранее знающие, куда пойдёт чужая дорога.
— Я возвращаюсь.
— Нет, — сразу сказал Велеслав.
— Мы договаривались без приказов.
— Тогда иначе: возвращаться сейчас опасно.
— Вот видишь, можешь, когда хочешь.
Она шагнула к двери, но нить на запястье потеплела. Не потянула, не удержала, но по коже прошёл мягкий предупреждающий жар. Марья остановилась и с ненавистью посмотрела на зелёную петлю.
— Даже не начинай.
Яга взяла из связки сухую рябиновую веточку.
— Прямое обвинение сейчас бесполезно. Та, кто решилась подменить венок в старом круге, наверняка подготовилась. Она не станет стоять у колодца и каяться, потому что ты на неё сердито посмотрела. Хотя, признаю, смотришь ты убедительно.
— Я могу не только смотреть.
— Поэтому и говорю: пока не надо.
— Значит, я должна сидеть и ждать, пока эта тихая паучиха доплетёт свою паутину?
— Нет. Ты должна пройти первое испытание.
— Какая прелесть. У нас, оказывается, на все беды один ответ: испытание.
Яга бросила рябиновую веточку в огонь. Пламя вспыхнуло бело-зелёным, и в избушке стало темнее, будто весь свет собрался в печи. В пламени проступил образ: свадебный каравай на старом полотне. Только это был не обычный каравай. По золотистой корке тянулись тонкие корни; они оплетали хлеб, врастали в него, шевелились, будто живые. В центре темнел знак переплетённых ветвей.
Марья почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Это что?
Огонь погас так резко, будто его задуло изнутри.
— То, что уже начали печь без тебя.
У Марьиной избы к этому времени собрались так, будто там не беда случилась, а ярмарку без объявления открыли. Первой пришла баба Параска, за ней Ульяна, соседки, Дарёнка с пустым ведром, мальчишка с козой и староста, который сначала шёл «просто посмотреть», а потом начал поправлять пояс так важно, будто его уже назначили главным по переговорам с Лешим.
Сорока сидела на крыше и сияла от собственной значимости.
— Нить светится! Жених высокий! Невеста ругается!
— Ну всё как у людей, — всплеснула руками Параска. — Раз светится, значит, обряд серьёзный. Несерьёзное так не старается.
Староста кашлянул, желая вернуть разговор в государственное русло.
— Надо бы выяснить, положено ли деревне что-нибудь по случаю родства с лесным хозяином.
— Грибы, — немедленно сказала Параска.
— Дрова, — добавила соседка.
— Чтобы коз в чаще не пугали, — предложил мальчишка.
За дверью избы что-то грохнуло. Все замолчали.
— Тихон! — Параска шагнула к крыльцу. — Открывай!
— Нет меня, — глухо донеслось изнутри.
В избе Тихон метался между печью, сундуком и лавкой, пытаясь спрятать узелок с Марьиной ниткой, который сам же вытащил из-за печи. Зола сыпалась на пол, сушёная мята летела следом, полынь падала с полки с таким видом, будто лично пришла его наказывать. Тихон запихнул узелок в рукав, потом под жилет, потом передумал и чуть не запутался в собственной одежде.
— Не я, — шептал он полыни. — То есть я, но не специально. То есть специально, но не так.
За дверью Параска между тем уже обсуждала каравай, грибы, дрова и возможные выгоды родства с лесным хозяином. Тихон слушал, холодея всё сильнее, пока Ульяна не предложила позвать Агафью. Тогда он не выдержал:
— Не надо к Агафье!
Пауза во дворе вышла такой выразительной, что даже сорока на крыше перестала топтаться.
— А это уже интересно, — сказала Параска.
Тихон прижал узелок к груди и понял, что провалился окончательно. Если бы Марья была здесь, она бы одним взглядом разогнала весь сход, сороку сняла бы с крыши, Параске дала отвар от чрезмерного участия, а ему... ему досталось
