Прядильщица туманов - Алиса Ливанова
Ратибор открыл глаза. Он видел её бледное лицо, её измученные, дрожащие пальцы, сквозь холстину которых проступала кровь. В этот момент он почувствовал острую, незнакомую ему прежде вину перед этой лесной девкой, которая рисковала собой ради него.
— Довольно, — тихо сказал он, перехватывая её тонкие кисти своими огромными ладонями. — Ты сама едва стоишь на ногах. О себе подумай.
Ратибор поднялся, его движения были всё еще осторожными, но твердыми. Опала выжгла из него мягкость, но не лишила чести воина.
— Окул! — громко крикнул он в сторону темных сеней.Когда десятник торопливо вошел, воевода распорядился коротко, не терпя возражений:
— Живо воды горячей. Хлеба, мяса — всё, что есть в запасах обоза. И мазь чистую принеси, для ран. Марица сегодня на подворье к себе не пойдет — не дойдет она, ноги не держат. Расположи её в светлице за печью, пусть спит на моей постели, там меха чистые и сухие. А я здесь, в горнице на лавке заночую, дозоры проверю.Окул, вопреки своему обычному ворчливому обыкновению, не стал спорить или коситься на Марицу, лишь молча кивнул и быстро скрылся за дверью, чтобы исполнить приказ воеводы.
Вскоре в избе Гордея стало теплее. Перед Марицей стояла деревянная миска с горячей, наваристой похлебкой и кружка отвара из сушеной хвои. Ратибор сам подошел к ней, взял чистый лоскут сухой холстины и, когда Окул принес теплую воду с солью, начал осторожно, почти невесомо обмывать её израненные ладони. Его огромные руки, привыкшие к тяжелому мечу и железным удилам, действовали на удивление нежно. Он не говорил красивых столичных слов — просто методично очищал порезы от лесной пыли и запекшейся крови, нанося целебную мазь.
— Ешь, — сказал он, когда закончил перевязку её пальцев. — И спи без страха. В деревне сейчас дозоры Окула стоят, стрельцы начеку, никто тебя не тронет. А завтра на рассвете будем думать, как эту заразу из земли выдрать и как жить дальше.
Марица ела медленно, чувствуя, как с каждым глотком горячего взвара к ней возвращаются силы. Ратибор сидел напротив на скамье, молча наблюдая за ней, и в этом тяжелом воеводском молчании было больше веса и надежности, чем во всех клятвах Столицы. Когда она закончила, он просто указал ей на дверь в светлицу за печью.
— Отдыхай, знахарка.
Марица послушно скрылась за занавесью светлицы, опустившись на мягкие медвежьи шкуры. Он остался в горнице, один у затухающей лучины. Ночь за окном была черной, безветренной и душной, а шрам на его груди под рубахой всё еще холодил кожу, напоминая о том, что Ненила была лишь началом большой беды, и Хозяин Мертвой пади ждет их у своей черной двери.
Глава 19. Гонцы недобрых вестей
Утро ворвалось в избу Гордея не ласковым весенним солнечным светом, а серым, колючим туманом, который тяжело просочился сквозь мелкие щели в деревянных ставнях. Марица открыла глаза в светлице за печью и тут же болезненно зажмурилась от резкой, пульсирующей боли в ладонях. Она лежала на широкой постели воеводы Ратибора, с головой укрытая тяжелыми медвежьими шкурами, которые всё еще хранили едва уловимый, резкий запах походного железа, старой кожи и лошадиного пота. Попытка сесть отозвалась во всем теле такой свинцовой тяжестью, будто она всю прошлую ночь в одиночку ворочала огромные камни в овраге. Кости немилосердно ныли от перенапряжения, а голова казалась пустой и гулкой после вчерашнего яростного столкновения в часовне Мертвой пади.
Марица осторожно приподняла и посмотрела на свои руки: Ратибор вчера перевязал их на совесть, белая чистая холстина плотно облегала каждый палец, но сквозь тугие витки ткани уже явственно проступили желтоватые, маслянистые пятна целебной еловой мази. В горнице пятистенка было тихо, лишь за массивной дубовой дверью сеней слышался приглушенный, хмурый говор ратных людей и редкое побрякивание удил коней на подворье.
Марица с трудом поднялась со шкур, поправила измятую льняную рубаху и медленно вышла из светлицы. Ратибор сидел у тяжелого лиственничного стола в точно такой же неподвижной позе, в какой она видела его вчерашним вечером. Лицо его сильно осунулось за эту ночь, серые глаза казались выцветшими, подернутыми мутной дымкой от жестокого недосыпа и непрекращающейся боли. Он так и не снял до конца походное снаряжение — кольчуга мелкого боярского плетения тускло поблескивала в тусклом утреннем свете. На столе перед ним лежала его обнаженная сабля и старый кожаный кошель, покрытый болотным налетом.
— Проснулась? — голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. Воевода попытался подняться, приветствуя её, но рука его невольно, судорожно прижалась к груди, сжимая ворот рубахи там, где боль сильнее всего отдавала в сердце, и он остался сидеть на лавке, лишь плотно стиснув зубы до хруста. — Вижу, мазь твоя помогает, пальцы не так горят... но до полного исцеления нам обоим еще далеко. Нам обоим бы сейчас неделю сна без просыпу, да в баньку жаркую, березовым веником кости распарить.
— Тебе нельзя было сидеть всю ночь на лавке, Ратибор, — тихо сказала Марица, медленно подходя ближе и бережно ступая босыми ногами по прохладным половицам. — Метка твоя покой любит, тепло человеческое, а ты себя совсем не бережешь, как воин на заставе. Что это у тебя в руках?
— Окул на самом рассвете наведался в пустую избу Ненилы, — воевода коротко кивнул на кожаный кошель. — В деревне сейчас пусто, ставни закрыты, люди боятся нос на улицу высовывать после вчерашнего, так что мешать десятнику никто не стал. Он искал хоть какой-то след, зацепку, чтобы понять, куда старуха заветный кузовок понесла... И нашел вот это в тайнике, под закопченными иконами в красном углу. Посмотри сама.
Марица осторожно, стараясь не тревожить изрезанные, перебинтованные пальцы, заглянула в кошель. Там, среди сухих лепестков полыни и черной четверговой соли, лежал массивный перстень. Тяжелое, потемневшее золото, в которое был вправлен крупный черный камень с искусно вырезанным на нем оскаленным волком. Марица почувствовала, как по её спине пробежал ледяной, могильный холод, точь-в-точь такой же, как вчера у края колодца Нави.
— Это не здешняя вещь, Ратибор, — прошептала она, поднимая на
