Викинг. Во власти огня - Елена Синякова

блюдца, а длинные волосы были всклочены, словно он пробирался через заставу врагов, чтобы добежать до нас. — Убили главу русского квартала!

Ахнули все одновременно, а я прижала ладонь к губам, в первую секунду подумав не о Лексе… А о том, что Варг потерял того, кто стал ему вторым отцом.

Снова потерял.

**********************

В груди было месиво.

Словно мне выстрелили из дробовика, но я почему-то остался жив.

Не было ни слов, ни мыслей.

Только дышать было больно.

Эта блядская судьба никак не хотела угомониться и кидала в новый ад, когда только начинало казаться, что всё может быть не так и плохо!

Она словно проверяла меня на прочность, каждый раз что-то ломая внутри, когда отбирала тех людей, к которым я был искренне привязан.

Которых я любил, как только мог.

Алексей-старший должен был жить!

Он должен был увидеть своих внуков и правнуков и умереть тихой смертью в кругу семьи через много-много лет!

Но, черт возьми, только не сегодня!

Только не так, что от него не осталось практически ничего, что можно было бы похоронить!

— Надо бы, чтобы Лекса осмотрел док.

Я поднял глаза на Бьёрна, который вошел в кабинет и выглядел, прямо скажем, не самым лучшим образом после бессонной ночи.

И с новыми шрамами где-то глубоко внутри.

Так глубоко, что невозможно вылечить.

И забыться тоже невозможно.

Знаю, что я выглядел ничуть не лучше.

Пропахший гарью, с сажей на одежде. С адом в глазах. С дырой в груди, которая уже не зарастала.

Я тяжело потер переносицу, замечая, что мои пальцы дрожат, и встал с края стола, чтобы достать бутылку водки и рюмки, отозвавшись:

— Пусть пока спит. Дай ему пару часов на этот омут, потому что потом будет еще хуже. Сожженные руки — это ничто по сравнению с тем, что он будет чувствовать, когда проснется и поймет, что всё это паршивая реальность, а не кошмарный сон.

Я знал это по себе.

Проживал снова каждую гребаную минуту смерти собственной души во второй раз.

И если бы только была хоть одна возможность не дать Лексу пережить это, я бы сделал всё.

Не пожалел бы собственной никчемной жизни, потому что собственная смерть не так страшна, как жизнь, в которой ты будешь винить себя за то, что не успел.

Не смог.

Не защитил.

Вид Лекса стоял перед моими глазами, и я знал, что не смогу забыть страшной минуты, где мой друг раскидывал руками обгоревшие части машины в попытках отыскать собственного отца.

Хотя бы что-то, что могло остаться после чудовищного взрыва, от которого части его джипа разлетелись на несколько десятков метров, ударной волной выбив все стекла в близстоящих домах.

Он кричал до хрипоты и звал его, с безумными глазами кидаясь по черному выжженному асфальту, где не было даже крови… Надежда умирает последней. И она еще жила в Лексе, даже если сердце разрывалось и сводило с ума от боли, потому что оно понимало: отца больше нет.

Нам пришлось скручивать его вдвоем и увозить насильно, чтобы тетя Нина, его мать, не осталась в эту ночь не только без мужа, но и без сына.

Лекс кричал и вырывался, переколотил свою охрану, которая пыталась помочь нам затащить его в машину Бьёрна, но, когда оказался в моей спальне, разрыдался и завыл от боли настолько сильной, что охрип тут же… А я сидел рядом с ним на полу и просто молчал, потому что знал: нет таких слов, которые могли бы поддержать в этот страшный момент.

Я знал, что в этот день вместе с дядей Лёшей умер тот веселый и беспечный Лекс, которого я знал два десятка лет, и отныне его жизнь станет совсем другой.

Страшной. Одинокой. Болезненной. Серой.

Это не сможет исправить никто.

И никто не сможет помочь.

Я ушел, когда Лекс отключился, только затащил его на кровать и снял ботинки.

Пусть спит.

Это временная передышка.

Впереди его будет ждать ад, в котором он будет гореть и сходить с ума до тех пор, пока не найдет виновника этой страшной трагедии.

Потом станет легче. Немного. Но эта боль навсегда останется в нем ночными кошмарами и воспоминаниями, в которых не будет спасения.

Я протянул рюмку Бьёрну, и мы выпили молча, будучи не в состоянии говорить и рассуждать о том, что будет дальше.

Придет утро, и мы будем решать все вопросы, а пока… Пока мы прощались с человеком, который был отцом и для нас — одиноких, озлобленных волчат, которые выросли по законам улицы и не знали иной ласки, чем драка. Это он встал за нами нерушимой стеной, позволив встать твердо на ноги и возмужать.

Это он научил вести бизнес и войны, устанавливая правила и не скатываясь в каменный век, где побеждал тот, кто сильнее.

Он был мудрым. Добрым. И честным.

Именно он собрал однажды все кланы, действующие в Ванкувере, и призвал решать вопросы не силой, а диалогом. И сложно было представить, что станет в ту минуту, когда все узнают, что Алексея-старшего больше нет.

Голова пухла от мыслей. От памяти, где еще пару дней назад дядя Лёша смеялся и рассказывал очередную байку из своей жизни, а тетя Нина качала головой и говорила, что это неприлично.

Я налил водки еще. Себе и молчаливому, хмурому Бьёрну.

— Тетю Нину надо спрятать. Отправь своих парней к русским.

— Уже сделал.

Мы снова выпили и замолчали, когда в дверь осторожно постучали и в проеме показался бледный и сосредоточенный Эйнар, проговорив:

— Евгений приехал.

— Зови его.

Скоро он вошел и молча остановился посередине кабинета.

Среднего роста. Среднего телосложения, но жилистый и сильный. С