Для тебя я ведьма (СИ) - Вечер Ляна

— Синьорина… не желаете искупаться? — осторожный вопрос старикашки в камзоле вызвал улыбку.

— О, об этом стоило спросить ещё в тот день, когда я впервые переступила порог этого дома, — упрёк окончательно смутил слугу.

— Позвольте, я провожу вас, — он опустил глаза.

***

Узкий коридор под домом Ромео закончился дверью в купальню. Над неглубокой, но широкой каменной ванной, вырезанной прямо в полу, клубился пар. Рядом горел очаг, где и подогревалась вода для омовения. Слуга взял пламя щепкой и не спеша принялся зажигать свечи в канделябрах.

— Достаточно, можете идти.

Сочетание камней и красного дерева на стенах, воды и огня, тепла и холода — здесь всё настраивало на размышления, но думать совершенно не хотелось. Купальня синьора Ландольфи — место, где можно смыть грязь с тела и очистить душу. Утренний разговор оставил пятна на сердце… На моём сердце, принадлежавшем Торе.

Бросив платье на лавку у двери, зашла за ширму, разделявшую комнату пополам. Опустила ступню в воду, и отражение девушки с хрупкой талией дрогнуло. Зажав нос пальцами, погрузилась с головой. Рёбра распирало от желания вдохнуть. Вглядывалась в темноту закрытых век, чувствуя, как упругий кокон вытягивает последние следы Амэрэнты.

— Амэ, — голос Торе словно из другого мира.

— Что-то случилось? — вынырнув, посмотрела на ширму, за которой стоял Сальваторе.

— Покупки занёс… Амэ, я не должен был утром так говорить с тобой.

— Это уже не имеет значения.

— Амэно… ты — чистый лист. Стоило бы поучиться каллиграфии, но мне всегда не хватало терпения и усидчивости.

— Ты спрашивал, почему я согласилась стать Ловчей. Всё потому, что у меня больше нет своих желаний…

Всё, что видят зрячие, мало отличается от пустоты в глазах слепых. Мы живём в кромешной тьме, и вот кто-то подносит свечу — и озарение дарует цвет, форму, текстуру, но там, за идеальной картинкой, оказывается калека…

— …Тор, ты напишешь меня?

— Ты будешь сопротивляться.

— Знаю.

— Амэно, я сделаю из тебя убийцу.

— Пусть так.

Мы ждём любви. Хотим, чтобы нас приняли, оценили, сделали засечку на сердце. Выпили до дна и снова наполнили чувством — это и есть жизнь. Быть любимым, быть с любимым… Быть!

— Ты возненавидишь меня, моя Амэ.

— Я уже ненавижу тебя, Торе. Ненавижу до вспышек в глазах.

— Это любовь.

Мокрые следы на полу, мурашки на влажной коже — и синее море глаз Сальваторе. Чувствовать, как это делают все нормальные люди, мы не могли. Горький привкус сожжённых яблок, опасный запах желания. Прикосновения обжигали болью. Она срывалась с кончиков пальцев Торе, утекала в моё тело и возвращалась эхом к любимому. Привкус крови на искусанных губах, рычание вместо стонов — всё могло быть иначе, но не с нами. Мы рвались к избавлению, пытались смыть муку потоком страсти, чтобы не быть одним целым хоть секунду. Больше не было зрения, слуха, запахов, только пульсирующий узел из тел и душ, содранные колени и синяки на плечах, тяжёлое дыхание и обрывки реальности.

Девятый вал накрыл неистовой силой, сорвал флаги с рей и отправил на дно любви. Когда шторм стих, упрямые волны вытолкнули нас на берег. Торе сжимал мою ладонь и, не моргая, глядел на балки под потолком. Я никогда не забуду первого впечатления от его тела и своей слабости, ощущения почти смерти и боли, возвращавшей к жизни. Холод каменного пола и тепло очага на мокрой макушке. В ушах шумел прибой, а сердце взрывалось ударами.

Всё могло быть иначе, но должно быть именно так.

***

Перебравшись в спальню, улеглись под тёплое одеяло «зализывать раны». Гладила кучеряшки Сальваторе, а он покрывал поцелуями моё лицо. Тор — противоречие. Он напоминал перину — мягкую, тёплую, уютную, и в то же время в нём чувствовалась сила. Там, в купальне, отпусти он себя, и я бы рассыпалась пылью в его руках…

Торе проснулся до рассвета. Лежала спиной к любимому, но мне не нужны глаза, чтобы видеть, как он сладко потягивался с улыбкой на губах, как его взгляд гладил изгибы моего тела, а в мыслях мелькала наша ночь. Эмма, Эмма — похоже, твоё желание помочь «сестре» осуществилось. Тёплое дыхание моего мужчины приятно защекотало спину.

— Не спишь? — Тор заглянул через моё плечо.

— Проснулась, — сонно мурлыкнула я. Мне нравились новые нотки в голосе любимого. — Пора вставать?

— Моя Амэ, — Сальваторе, ловко закинул меня на себя, — сегодня начинается наша новая жизнь. Ты готова?

— Да, мой командир.

Ловчие безумия возродились не в каменном зале аудиенций Святейшего, не в столовой, когда Мими протянула синьору Сальваторе стопку документов, а после моего — «да» в предрассветном сумраке спальни. И, кажется, малыш-ангел на потолке шепнул едва слышное — «свидетельствую».

Старалась не рассмеяться, пока Тор неуклюже натягивал штаны. О, Сильван, если у него вся одежда такая тесная, то по утрам меня ждут настоящие представления. Синьор Сальваторе спешил навстречу мечте. От начала пути нас отделяли считанные часы. Торе торопливо разжег огонь в камине, чмокнул меня и чуть не вприпрыжку покинул комнату.

Пустота больше не съедала. Амэно смирилась с отсутствием собственных желаний и впустила мечты любимого в сердце. Но, похоже, я слишком рано обрадовалась обретённому равновесию. Присев на кровати, схватилась за голову — камень стыда потянул чашу весов вниз. О, козлоногий, откуда столько вещей?! Это же бешеные деньги! Вчерашний день порхал перед глазами словно в тумане. Я скупила весь Польнео и ещё чуть-чуть. Свёртки, коробки, футляры, снова свёртки, большой саквояж, саквояж маленький… Корзина?.. Да, корзина с нижним бельём: дорогая ткань, тонкая работа. Я ведь даже не смотрела на цифры. Синьор Сальваторе не обрадуется, когда подсчитает, во сколько ему обошлась вся эта красота. О, Великий Брат, нужно помолиться! Закончив возносить хвалу, поцеловала серебряную печать и попросила Бога о наказании помягче. Натянула шерстяное платье, наскоро расчесалась и поспешила покинуть спальню — глаза бы мои не глядели.

Раннее осеннее утро в Польнео — одеяло из тумана и подушка, набитая мягкой тишиной. Город сонно потягивался, неуверенно высовывал крыши на прохладный ветер и снова прятался в дремоту. Я уже скучала по мостовым, уютным дворикам и кадкам с зелёными кустами, по неторопливым экипажам с приветливыми возницами и узким улочкам с верёвками для белья между окон. Жить здесь на широкую ногу дано не каждому, но в Польнео даже нищие особенные — за ними словно стелился шлейф возвышенности. Местный воздух пьянил, дарил лёгкость, и проблемы — уже не проблемы, а в мире нет ничего важнее тирамису и чашки кофе.

— Сюда! — в тумане мелькал Торе. Он открыл ворота и размахивал руками. — Да куда тебя несёт?! Сюда давай!

Слушала цокот копыт по каменной кладке двора и пыталась разглядеть, кого в такую рань Сальваторе звал с улицы. Из молочной дымки показались лошадиные головы, а через несколько мгновений я тихо охнула, облокотившись на перила крыльца. Лошадки тянули дилижанс. Самый настоящий чёрно-красный лакированный дилижанс! Тяжёлая высокая карета с изящной гравировкой «Ловцы безумия» завершила путь у дома синьора Ландольфи. Быстро спустившись по ступенькам, чуть не бегом бросилась к этому чуду. Большое багажное отделение сзади и дополнительные места для поклажи на крыше, едва потёртые колёса, сверкающая металлическая подножка под дверью и ни единого скрипа, пока двигался по двору.

— Синьорина, моё почтение! — возница смотрел на меня сверху вниз. Мужчина улыбнулся и приподнял шляпу.

— Доброе утро, — я растерянно выдохнула приветствие.

— Вы успели! — Тор протянул руку синьору, помогая спуститься. — Тысяча благодарностей!

— Сальваторе, как вы могли усомниться? Каретные мастера Польнео лучшие в своём деле! — с гордостью выпалил мужчина, оказавшись на тротуаре.

Он принял ещё с десяток благодарностей, мешочек с деньгами, а затем, вежливо отказавшись от кофе и предложения подвезти, скрылся за воротами. Возница исчез за стеной тумана, и я не могла больше сдерживать восторг: