Запад Проклятых - Никки Сент Кроу
Значит, тайное поручение? Тайны как пустынные скорпионы: хороши только тогда, когда держишь их ты.
Но другого шанса освободить Габриэля у меня может никогда не быть.
— Хорошо, — говорю я и бросаю карты на стол.
У меня три туза и королевский жулик — король изумрудов. Победная рука.
— Извините, господа, — говорю остальным игрокам и сгребаю золотые пиаты. — Испытайте удачу в следующий раз.
— Эй! — мужчина слева от меня отшвыривает стул назад, и тот качается на ножках. — Это невозможно! Ты жульничал!
— Правда? — монеты звенят, когда я бросаю их в карман. — Повтори.
Мужчину зовут то ли Грейни, то ли Гроссон. Я забыл. Он по уши в долгах почти у всех по эту сторону Перекрёстка. А отчаявшиеся люди часто опаснее опасных.
Но не сегодня.
Не со мной.
— Ты лжец и жулик!
Топор оказывается у меня в руке прежде, чем Гроссон успевает договорить.
Я замахиваюсь им прежде, чем он успевает моргнуть.
Я срубаю ему голову прежде, чем он успевает выдохнуть удивление.
Его голова падает на грязный деревянный пол с громким мокрым стуком. Она закатывается под стол, и остальные игроки отскакивают назад, чтобы не испачкать кровью ботинки.
Остальное тело валится в кресле, а я вытираю лезвие его рубашкой, затем убираю топор обратно в крепление за спиной.
— Мои извинения, мистер Хэнсон, — обращаюсь я к хозяину таверны.
Он стоит за стойкой, в одной руке стакан, из другой безвольно свисает тряпка для полировки.
— За хлопоты, — я подбрасываю ему золотой пиат. Он роняет тряпку, неловко перехватывает стакан. Тот ударяется о стойку и разбивается.
Монету он всё-таки ловит.
Стекло можно заменить. Золото — не очень.
— Всё в порядке, Тинмэн.
Он избегает смотреть мне в глаза. Все избегают. Кроме Фаоса. Фаос меня не боится, хотя шрам, пересекающий его лицо, говорит, что стоило бы.
Обезьяна выходит из таверны и ждёт в холодной ночи.
Когда дверь за мной захлопывается и я подхожу к нему у фонарного столба, грязный снег хрустит под моими ботинками, а его дыхание вырывается преувеличенным облаком.
— Ты жульничал?
Я раскатываю рукава рубашки, защищаясь от холода, и достаю сигарету, провожу кончиком скрученной бумаги между губами, смачивая. Зажигалка оживает, когда я нажимаю кнопку, и шестерёнки внутри жужжат, кремень бьёт по колесику.
Вспыхивает искра.
Я вдыхаю.
Сушёный паслён потрескивает, сгорая, и наполняет воздух сладким ароматом.
— Жульничал ли я? — повторяю, выдыхая дым. — Конечно жульничал.
— У тебя что, совсем нет чести? — хмурится Фаос.
— Говорит обезьяна, которая при последней нашей встрече сбросила меня с Великого Водопада. Моя рука ржавела неделю.
— У меня был приказ, — закатывает он глаза.
— Да неужели? Ведьма велела тебе сбросить меня с водопада? — пристально смотрю на него.
— Ладно. Я сымпровизировал, — отводит он взгляд.
— Видишь? Разве это было так трудно?
Я делаю ещё одну затяжку и тяжело иду вперёд.
— В любом случае, ты уже знаешь ответ на свой вопрос, дорогой Фаос. Есть ли у меня честь? Нет. Невозможно иметь честь, когда у тебя нет сердца. А у тебя какое оправдание?
Я слышу, как он фыркает у меня за спиной, а затем взмывает в воздух.
Похоже, дальше я иду один. И к лучшему. Фаос — отвратительная компания.
ГЛАВА 14
ДОРОТИ
Руки у меня дрожат, сердце бешено колотится.
Развязать мужчину на шесте занимает больше времени, чем мне хотелось бы. Я и в хороший день ужасно справляюсь с узлами.
Пока я вожусь с верёвкой, в голове проносятся сотни сценариев. Какой ужас — избить человека до крови и привязать к шесту.
Кто мог сделать такое? Железный Дровосек? Тот самый бессердечный человек, как они говорили?
Что это вообще за место?
Я просто хочу домой.
Когда мне удаётся освободить его руки, избитый мужчина валится вперёд, а шест проседает в земле, когда смещается его вес.
А когда я наконец развязываю последнюю верёвку на его талии, он практически вытекает из своих пут и падает на землю, словно у него нет костей.
Я спешу к нему и опускаюсь на колени в грязь.
— Ты в порядке? Я чуть не прошла мимо. Думала, ты пугало.
Его движения медленные и натужные.
— Я в порядке. Рад, что ты проходила мимо именно тогда, когда проходила.
У него акцент, что-то смутно британское, и когда он садится, прислонившись спиной к шесту, который только что держал его в плену, меня застаёт врасплох то, насколько он красив.
Ошеломляющий вывод в ошеломляющей ситуации. И можно ли быть ещё более поверхностной?
Соберись, Дороти.
Рядом со мной рычит Тото.
Мужчина тихо смеётся и гладит его по голове, а Тото пытается цапнуть его за руку.
— Тото! Даже не вздумай!
— Бойкая мелочь, да? — говорит мужчина.
— Мне так жаль. Он думает, что он больше, чем есть на самом деле.
Мужчина наконец смотрит на меня. Глаза у него ярко-зелёные. Тревожный оттенок, как цвет мягкой мякоти лайма.
— Ты местный? — спрашиваю я.
На нём чёрная рубашка с абстрактным узором, вышитым золотом вдоль воротника. Поверх неё чёрный жакет с широкими плечами и узкими лацканами.
Если бы я не знала лучше, решила бы, что он только что пришёл с роскошной вечеринки.
— Хм.
Этот звук гудит у него в основании горла. Он смотрит налево, потом направо, но вокруг ничего не видно. Только ряды и ряды кукурузы. Он хмурится и проводит языком по нижней губе, стирая немного крови. На его лице появляется ищущий голод.
— Ты поверишь, если я скажу, что не знаю?
— Ты не знаешь, местный ли ты?
Он качает головой.
— Я ничего не помню до пробуждения.
— У тебя нет памяти?
— Похоже, нет.
У него порез на лбу, ещё один на щеке, а волосы влажные и растрёпанные, словно он весь день пёкся на солнце.
— У тебя есть имя? — спрашиваю я.
Тото наконец сворачивается у моего бока.
Мужчина прищуривается, задумавшись.
— Боюсь, этого я тоже не помню. Но ты сказала, что приняла меня за пугало? Возможно, это и есть моё имя.6
— Не думаю, что это правда, — качаю головой.
— За неимением лучшего…
Я рассматриваю его секунду. Волосы у него чёрные, как ворон, и черты лица такие же резкие. Эм всегда говорила, что вороны на ферме — мудрые создания, всезнающие. И хотя у этого мужчины нет воспоминаний, в его взгляде есть глубина, которая кажется бездонной.
— «Rook» — ещё одно название ворона. Как насчёт
