Отражения - Екатерина Соловьёва

— Люциус…

Его не нужно было просить дважды. Он усадил Гермиону на себя и, обхватив за бёдра, вошёл. Она вскрикнула и обхватила его плечи.

Люциус крепче прижал её к себе.

— Больно?

— Тебя всегда так много…

Он взял в ладони её лицо и завладел губами, жадно и властно. А потом, уже не выдерживая, принялся двигаться, покачивая её на себе.

Гермиона застонала от невероятных ощущений. Она не замечала, как стиснула ногтями плечи Люциуса, как шире раздвинула ноги, подстраиваясь под его темп.

Это было что-то неповторимо прекрасное, восхитительное. Они словно были созданы друг для друга. Гермиона прижималась к Люциусу сильнее, чтобы ощутить себя с ним единым целым, насадиться на него плотнее, глубже.

— Возьми меня, возьми… Ещё…

Она чувствовала его руки, до боли сминающие её ягодицы, губы, сомкнувшиеся на соске. И его самого внутри — горячего, обжигающего удовольствием каждого толчка. Вцепившись в спинку дивана и захватив прядь белых волос, Гермиона принялась скользить вниз-вверх, подаваясь чуть назад.

— Что ты… что ты со мной делаешь… — хрипло простонал Люциус.

Он сжал её бёдра и с рычанием ускорился так, что довёл её до пика. Гермиона ещё кричала, когда он уложил её на спину и подхватил под коленки. Несколько сильных движений — и Люциус со стоном упал на неё.

— Люциус… — она хотела сказать что-то важное, но никак не могла вынырнуть из неги, в которой плавало сознание.

— Тш-ш, помолчи.

Люциус обнял её и набросил сверху тёплый плед. Гермиона прижалась к нему на тесном диване и сама не заметила, как заснула на его груди.

А дождь за окном всё играл и играл свою ночную симфонию.

Глава 6. Я — Гермиона Грейнджер!

Люциус проснулся с неохотой. После смерти Нарциссы в груди столько лет давило что-то неприятное, но этим утром прошло. Дышать стало легче. А тело окутала такая приятная истома, что не хотелось шевелиться и открывать глаза.

Когда же он всё-таки позволил себе сделать это, то обнаружил себя не на кровати в привычной спальне, а на старом диване в мансарде, а рядом, собственнически забросив на него ногу, тесно прижималась Гермиона и тихо сопела в плечо, чуть выше подмышки. Люциус бросил взгляд наверх. Там, в первых лучах, на стекле прыгали какие-то птицы, ветер шевелил опавшие за ночь мокрые листья. Мансарду заливал радостный свет, и Люциус почти слышал весёлое щебетание птах.

Он поймал себя на том, что улыбается. Впервые за все эти годы проснулся с улыбкой. А причиной всему: маленькая растрёпанная ведьма под боком, чьё сердце сейчас так близко, что нельзя не почувствовать, как оно бьётся. Ещё никто так не выводил его из себя и не умиротворял, как она.

Люциус осторожно высвободился и прикрыл Гермиону пледом. До начала рабочего дня был ещё целый час, и многое можно успеть.

Вернувшись из душа в халате, он захватил с собой с кухни кофейник, чашки и тарелку с булочками. Но увидев спящую Гермиону на диване, замер и поставил поднос на пол. Она подгребла под себя плед, обнимая его вместо ушедшего Люциуса, и сама осталась обнажённой. Солнечные блики играли на круглых ягодицах, а тени красиво оттеняли терракотовым узкую талию.

Он стоял и смотрел на неё, вспоминая, как разительно отличается эта Гермиона от своей копии: у неё хватало смелости исправлять ошибки своего отражения, а неподдельной искренностью она так вчера покорила, что он захотел принести ей завтрак в постель. Сам.

Люциус склонился и задумчиво провёл по её спине, вспоминая скачки: кажется, эта часть оказалась особенно чувствительной. Гермиона вздохнула. Он отодвинул с её лица спутанные волосы и погладил по щеке.

Потом опёрся на край дивана и кончиком языка провёл по ложбинке на спине — от лопаток до поясницы. Кожа была вкусной, чуть сладковатой с привкусом вчерашнего шерри.

Гермиона мурлыкнула от удовольствия и открыла глаза. Найдя его взглядом, она смущённо улыбнулась.

— Привет… — голос был ещё хриплым со сна. — Что хочешь на завтрак? Я такая голодная, что съела бы свежую пасту с соусом…

— Звучит заманчиво. Но сначала — тебя.

Он вернулся к спине и повторил свои ласки, с удовольствием отмечая, как выгибается от каждого касания Гермиона. Она вздыхала, пытаясь развернуться и обнять его, но Люциус приказал:

— Нет, лежи и не двигайся!

Гермиону охватила дрожь. Он сел на пол рядом и, раздвинув её ноги и придерживая одну на весу, целовал внутреннюю сторону лодыжек, потом принимался за икры, неторопливо поднимаясь к бёдрам.

Гермиона тихо постанывала. От волнующих касаний словно электрические разряды пронизывали напряжённые мышцы. Люциус был так ласков, внимателен, что она таяла от каждого поцелуя. И пробудившееся было поутру чувство вины из-за измены Рону угасло, как затушенная свечка.

— У тебя здесь родинка, — его губы коснулись местечка совсем рядом с лоном. — Как мило…

Тёплое дыхание там, совсем рядом, взвинчивало до предела. Гермиона вся напряглась, будто сжатая пружина, со стыдом чувствуя, как на половых губах выступила влага.

— Люциус… Не мучай меня… пожалуйста! Пожалуйста…

Он сжал её бёдра и резко приподнял, ставя на колени. Но и тогда не спешил исполнить её просьбу. Водил влажной от смазки головкой члена по самому краю лона. Смаковал.

— Хочу, чтобы ты запомнила меня. Меня и ощущение, когда я в тебе.

— Что… — начала Гермиона, и в этот момент он вошёл в неё, разбивая вдребезги зародившееся сомнение.

Она забыла, как дышать, чувствуя внутри обжигающе горячую плоть, а на спине — его руку, которая ласково оглаживала. Из груди вырвался жалобный стон, и Люциус отозвался на этот призыв новым толчком.

Гермиона терялась от нахлынувшего удовольствия. Она бесстыдно подставлялась ему, нанизываясь, упираясь руками в клетчатую обивку на подлокотнике. Люциус обхватил её тонкую талию, любуясь возбуждающим видом круглой оттопыренной попки. Он изнывал от жара Гермионы. И каждое погружение в тесную плоть, сжимающую со всех сторон, плавило в огне блаженства.

— Ох, Люциус… Люциус!

Люциус уловил знакомые молящие нотки в голосе и отыскал пальцем клитор, потирая его.

Гермиона забилась, тяжело дыша, и он ускорился, чувствуя, как она исступлённо сдавливает его изнутри.

— Моя хорошая… моя девочка… ох… Да-а!

Потом она легла на спину, обняла его за шею и опрокинула на себя. Люциус не помнил, когда его целовали так нежно и благодарно. Искренне. Он лёг рядом и, опершись на руку, согнутую в локте, любовался девушкой: глаза томно прикрыты, длинные ресницы роняют тени, восхитительная грудь вздымается, мечтательная улыбка на распухших губах.

Люциус прошептал:

— Доброе утро,