Метка Вечных - Валентина Зайцева

паршивое, что делать всё это приходилось неудобной, нерабочей рукой. Правой рукой я была неловкой, как первоклашка с ручкой.

Я вскочила с табурета, выплюнула тряпку и, согнувшись пополам, склонилась над раковиной. Рвотные спазмы сотрясли меня, желудок свело болезненным узлом. Я открыла кран с холодной водой. По спине пробежали ледяные мурашки, пока остатки адреналина — или то, что ещё от него осталось в моём организме — бушевали внутри, словно ураган. Я зачерпнула ладонями ледяной воды, прополоскала рот, избавляясь от кислого привкуса, а затем умылась, пытаясь остудить пылающее лицо. Вода стекала по подбородку, капала на пол, смешиваясь с кровавыми пятнами.

Ладно. Почти всё. Почти.

Я подставила изуродованную часть руки под холодную струю и с облегчением выдохнула, когда вода омыла мою измученную кожу. Разрез вокруг татуировки был готов, и теперь оставалось всего ничего… просто содрать её с живого мяса. Пустяки. Вполне обыденно. Кожа сходит. Так бывает. Я проделывала это с сотнями трупов за годы работы в морге. Ни разу — с живым человеком. Но это ведь одно и то же, правда? Абсолютно. Та же самая процедура, только… только пациент в сознании и орёт от боли.

Не трусь теперь. Ты так близка, — подбадривала я саму себя шёпотом. — Один захват пинцетом… и рывок.

Татуировки находятся всего в паре миллиметров под кожей, в верхних слоях дермы. Это не то что вырывать мускулы или сухожилия. Ерунда. Сущая ерунда. Совершенно нормально. Обычное дело для любого, кто занимается домашней хирургией на собственной кухне в три часа ночи.

Я снова уселась на табурет, сунула пальцы в стакан со спиртом и извлекла оттуда маленький пинцет, который лежал там всё это время. Схватить и оторвать. Другой вариант — попытаться подрезать кожу по мере продвижения, но для этого нужны были бы две руки. А у меня была свободна только одна. Оставалось лишь сорвать её. Одним движением. Резко, быстро, не задумываясь.

Как пластырь, да?

Прямо как пластырь.

Я просунула край щипцов пинцета под кожу, нащупала границу разреза, и меня снова чуть не вырвало. Желудок снова сжался, во рту пересохло. Прошло несколько минут, в течение которых я лишь судорожно дышала, пытаясь заставить себя продолжить. Всего один рывок. Один рывок — и всё закончится. Потом перевяжу, выпью обезболивающего, и можно будет наконец рухнуть на диван.

Раз.

Два.

Следующее, что я помню, — я лежу на полу на спине и смотрю в потолок, на жёлтые разводы от старой протечки. Рука горела, словно в аду, словно её окунули в расплавленный металл. Что случилось? Я собралась досчитать до трёх, а потом оказалась здесь, на холодном линолеуме, и понятия не имею, сколько времени прошло.

Подняв руку, я увидела на запястье кровавое месиво, с которого алая жидкость стекала на локоть и на пол, образуя липкую лужицу. Багровое кольцо размером с пятирублёвую монету — а татуировки на нём уже не было. Только сырая, кровоточащая плоть, от вида которой снова подступила тошнота.

Выходит, я всё-таки сорвала её и, что ж, отключилась, как подобает настоящему герою. Что ж, ладно, готова смириться с этим без ущерба для своей гордости. Большинство людей не занимаются удалением тату на дому посреди ночи с помощью монтажного ножа и медицинского пинцета. Я уперлась здоровой рукой в столешницу, чтобы подняться, и едва не поскользнулась на собственной крови.

Первым делом — промыть рану и убедиться, что проклятый чёрный знак не остался под кровью. На этот раз, когда холодная вода коснулась кожи, я зажмурилась и громко выругалась, молотя другой рукой по столу, чтобы отвлечься от жгучей, пожирающей боли. Матерные слова вылетали изо рта сами собой, я даже не контролировала, что говорю.

Наконец, когда зрение перестало плыть и чёрные точки перед глазами рассеялись, я посмотрела на руку. Сквозь проступающую сукровицу я разглядела красную, воспалённую плоть, и, слава богу, ни следа чёрной краски. Никаких намёков на проклятый символ. Только открытая рана, которая будет болеть ещё неделю, как минимум.

Бинт, которым я обмотала рану, мгновенно пропитался красным. Рана сочилась, и это будет продолжаться ещё некоторое время. Придётся ухаживать за ней, как за серьёзным ожогом — мазь с антибиотиком, регулярные перевязки, таблетки от воспаления. Может, останется шрам, хотя мне было на это плевать. Сегодня я стреляла в человека в полных латах, и за мной гнался оживший мертвец. Шрам в моём личном списке забот на сегодняшнюю ночь занимал примерно последнее место, где-то после вопроса, не забыла ли я выключить утюг.

Итак. Готово. Этой штуки больше нет.

Я нашла на полу тот самый лоскуток кожи, что отвалился, когда я была без сознания, затем сунула его в измельчитель и включила его. Механизм заработал с привычным грохотом, перемалывая всё в кашу. Получайте, тварь поганая! Пусть теперь попробуют меня выследить.

Самое время выпить? На часах три ночи. А я только что сделала себе операцию на кухне. Побрела к холодильнику, открыла его, ощущая, как по лицу снова катятся непрошеные слёзы… и тут мои глаза упали на правое запястье.

В голове пронеслось лишь одно слово, короткое, из четырёх букв, которое я проорала так громко, что точно разбудила всех соседей в подъезде. Но мне было всё равно. Пусть хоть участкового вызывают.

На моём правом запястье — не на левом, с дырой, из которой сочится кровь, — был маленький, размером с пятирублёвую монету, знак. Перевёрнутая «г» с завитком, рассекающей её пополам. Тот самый символ. Тот же самый. Просто теперь на другой руке. Словно он переполз туда, пока я была без сознания, словно это живое существо, которое просто сменило место дислокации.

Я снова расплакалась, на этот раз не от боли, а от бессильной ярости. Это должно было сработать! Эта дурацкая метка не имела права просто взять и появиться снова! Такого не может быть. Ничего из происходящего не может быть! Видимо, пора было выкинуть за борт все свои представления о возможном и невозможном. Все мои знания анатомии, медицины, физики — всё это оказалось бесполезным дерьмом перед лицом того, что творилось вокруг.

Теперь уж точно нужно выпить, чёрт побери.

Я налила себе полный гранёный стакан вина и плюхнулась на диван, не удосужившись даже включить свет в комнате. Взяла телефон, снова набрала Гришу. Опять нет ответа. Гудки, гудки, гудки — и автоответчик. На этот раз я оставила сообщение, рассказала ему, что попыталась сделать и как у меня ничего не вышло. Голос срывался, я спотыкалась на словах, но продолжала говорить.