Психо-Стая (ЛП) - Роузвуд Ленор

Его синие глаза метаются к моим — и тут же прочь. Огромные руки сжимаются и разжимаются на коленях. Даже сидя, он больше меня. Но в его позе нет угрозы. Скорее наоборот — он пытается стать меньше.

— Отец не понимает, — продолжаю я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Но я понимаю. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Лёгкий наклон головы. Он слушает.

— Я знаю, что ты умеешь драться. Я видел, что ты сделал с манекеном в саду.

Его плечи напрягаются.

— Не волнуйся. Я никому не скажу. Но тебе не нужно скрывать свою силу от меня.

На этот раз его взгляд задерживается на моём лице дольше. В нём есть разум. Боль — да. Но ещё и острая осознанность, которую генерал будто вовсе не замечает.

— Ты не сломан, — твёрдо говорю я. — Ты защищаешь себя. Это не одно и то же.

Он двигается, половицы тихо скрипят под его весом. Одна рука снова тянется к бандане — бессознательный жест, который я уже замечал, когда он нервничает. Его руки такие огромные, такие сильные… и при этом способные на удивительно точные движения.

И тут меня осеняет.

Если он немой, значит, нужен другой способ общения.

Библиотека тянется вокруг нас — ряды знаний, гордость отца, хоть он и читает в основном лишь военные трактаты.

Но где-то здесь…

— Останься, — мягко говорю я Призраку.

Его глаза следят за мной, когда я встаю, как у дикого зверя, готового сорваться с места.

— Я хочу кое-что попробовать.

Я методично просматриваю полки, углубляясь в ряды.

Медицинские книги. Исторические хроники. Военная стратегия.

И наконец, в пыльном углу я нахожу то, что искал. Тонкий том о военных жестах — системе беззвучного общения в полевых условиях. Не совсем то, что нужно, но начало.

Когда я возвращаюсь, Призрак вжимается ещё глубже в свой угол. Его плечи ссутуливаются, делая массивную фигуру ещё меньше. От этого зрелища у меня сжимается грудь.

— Смотри, — говорю я, поднимая книгу.

Он резко дёргается, руки взмывают вверх, прикрывая лицо.

Удар под дых.

Он думает, я собираюсь ударить его?

Я замираю, затем медленно опускаюсь на пол, садясь по-турецки, и кладу книгу между нами.

— Никто не причинит тебе вреда, — говорю спокойно и тихо. — Ты в безопасности.

Его руки опускаются чуть-чуть. Синие глаза мечутся между моим лицом и книгой.

Оценивает угрозу.

Я открываю книгу на первой странице, движения предельно медленные.

— Видишь? Это про жесты. Про способы говорить, не используя голос.

Я показываю жест приветствия, неуклюже повторяя иллюстрацию. Призрак слегка склоняет голову. Любопытство пробивается сквозь страх. Я осторожно пододвигаю книгу ближе.

— Мы можем учиться вместе. Если ты хочешь.

Его рука тянется к странице. Я задерживаю дыхание. Его пальцы касаются бумаги, обводя рисунок с неожиданной мягкостью.

И тут я совершаю ошибку.

Я тянусь, чтобы перевернуть страницу, и моя рука задевает его предплечье. Он рычит — звук вырывается из горла, как треск ломающегося стекла. Я резко отдёргиваю руку, но не отступаю полностью.

— Прости, — быстро говорю я. — Глупо. Никаких прикосновений. Я понял.

Рык стихает, превращаясь в низкое ворчание… а затем — тишина. Его взгляд остаётся прикованным к книге, плечи напряжены. Но он не убежал. Не ушёл в себя, как всегда, когда отец давил слишком сильно. Я принимаю это за хороший знак.

— Давай попробуем вот этот, — говорю я, указывая на другую иллюстрацию, не касаясь страницы.

Жест «да» — кулак, слегка покачивающийся вверх-вниз. Я показываю, наблюдая за его реакцией.

Долгую секунду он не двигается. Потом медленно сжимает ладонь в кулак. Движение неловкое, осторожное. Но жест он повторяет идеально.

Сердце у меня подпрыгивает.

— Хорошо. Вот так.

Он опускает голову, словно смущаясь похвалы, но я успеваю заметить, как чуть морщатся уголки его глаз. Самое близкое к улыбке, что я когда-либо у него видел.

Я вообще не уверен, что он способен улыбаться — судя по тому, насколько сильно изуродовано его лицо. Это видно даже несмотря на бандану, которую он постоянно проверяет, словно боится, что она исчезнет.

Мы переходим к другим жестам.

Нет.

Стоп.

Опасность.

Сначала — базовые военные сигналы. Потом я начинаю импровизировать.

Придумываю собственные жесты для «голоден», «устал». Он схватывает всё с пугающей скоростью, с каждым новым словом его движения становятся увереннее.

Свет свечи тускнеет, тени вытягиваются по библиотеке. Но мне не хочется останавливаться. Он впервые так долго остаётся включённым в контакт с кем-то с момента прибытия.

Он касается страницы, привлекая моё внимание, и показывает новый жест — пальцы раскрываются, затем медленно сжимаются.

Знак «брат».

У меня перехватывает горло.

— Да, — хрипло отвечаю я. — Брат.

Он поднимает взгляд и впервые удерживает его. А потом его руки снова двигаются, медленно, осознанно складывая знакомые нам жесты.

Спасибо, брат.

Слова неровные. Грамматика, скорее всего, к чёрту. Но я понимаю.

И впервые с тех пор, как отец привёл этого странного, израненного мальчика в дом, я чувствую, что, возможно…

Нет. Не «возможно».

Я знаю, что смогу помочь ему исцелиться.

Знак за знаком.

Голова тренировочного манекена дёргается назад, когда кулак Призрака врезается в неё. За последние дни его техника заметно улучшилась. Ни одного лишнего движения. Чистая, сфокусированная сила. Я обхожу его, наблюдая.

— Хорошо. А теперь попробуй ту связку, над которой мы работали.

Он кивает, вставая в стойку. Плечи перекатываются под рубашкой, мышцы собираются — и он выбрасывает серию сокрушительных ударов.

Левый джеб.

Правый кросс.

Левый хук.

Манекен раскачивается, солома вываливается из свежих разрывов в брезенте.

Отец наблюдает из окна кабинета. Я чувствую его взгляд — оценивающий. Взвешивающий. Но впервые в нём нет недовольства.

Только холодный расчёт.

— Ещё раз, — говорю я. — Теперь быстрее.

Огромные кулаки Призрака размываются в воздухе. Голова манекена продавливается внутрь, набивка разлетается наружу. Он отступает, тяжело дыша, и смотрит на меня, ожидая одобрения.

Я не могу сдержать улыбку.

— Отлично, брат. Хочешь попробовать на движущейся цели?

Его глаза загораются. Мы шли к этому. Настоящий спарринг. Он занимает позицию напротив меня, легко пружиня на носках, несмотря на свой размер.

— Помни, — говорю я, поднимая руки. — Контроль. Сила без точности бесполезна.

Он кивает — и бросается вперёд.

Я ускользаю от первого удара, отвечая быстрым тычком в рёбра. Он принимает его так, будто это ничего не стоит, и уже выбрасывает следующую комбинацию. Я блокирую сверху, ныряю вниз, двигаюсь по кругу, не позволяя загнать себя под его превосходящую досягаемость и мощь.

Мы обмениваемся ударами, находя ритм. Он учится сдерживать свою грубую силу, думать тактически, а не полагаться лишь на мощь. В груди разливается гордость. Он так далеко ушёл от того испуганного мальчика, прятавшегося в шкафах.

А потом это происходит.

Мой локоть задевает край его банданы, когда я проскальзываю мимо хука. Ткань рвётся и падает на землю между нами.

Время замедляется, когда я впервые вижу его лицо по-настоящему.

Шрамы страшнее, чем я представлял. Рваные полосы рубцовой ткани там, где должны быть щёки. Оголённые мышцы и сухожилия обрамляют рот, полный неестественно острых зубов, застывших в вечном оскале. Как из кошмара.

Но его ярко-синие глаза полны чистого ужаса.

Я открываю рот, чтобы сказать, что всё в порядке. Что ничего не изменилось. Но не успеваю. Он на мне.

Теперь им движет голая паника. Удары становятся дикими, отчаянными. Я едва успеваю заблокировать кулак, который мог бы снести мне голову. Он рычит — звук чистой боли и ярости, от которого кровь стынет в жилах.