Кейт Тирнан - Вечная жизнь

— А меня зовут Нелл, — сообщила мне английская роза. — Добро пожаловать, Настасья. Надеюсь, тебе здесь понравится. Если тебе что-нибудь понадобится, я с радостью тебе помогу.

— Ладно, — буркнула я. — То есть, спасибо.

За этим столом я чувствовала себя неуклюжей, нелюбезной, невоспитанной, неприятной — и сотни других разных «не». Ну и ладно, завтра утром я все равно сделаю им ручкой, так что не стоит особо расстраиваться. Сама как-нибудь справлюсь со своими проблемами, что бы там ни говорил голос разума, нашептывающий: нет, не сможешь. Откуда ему знать, верно?

Все новые и новые имена звучали над столом, но я их уже не запоминала. Мужские и женские лица — белые, желтые, черные и латиноамериканские, сливались у меня перед глазами. Я даже не пыталась отличить их одно от другого — зачем париться, если я завтра уезжаю?

Интересно, что привело их всех сюда — неужели их жизни тоже оказались никчемными? Или они приехали учиться у Ривер мудрости? Кстати, любопытно бы узнать, чему она тут учит. Магии? Как оставаться бессмертным и сохранить разум? Или она делится с ними секретами органического земледелия? Если я правильно помню, Ривер назвала это место домом для заблудших бессмертных, но из всех сидевших за столом только старина Джес был похож на того, кто давно или недавно сбился с пути истинного. Все остальные выглядели до отвращения здоровыми, счастливыми и довольными жизнью. Любопытно, что они подумали обо мне?

Итак, подведем итог: я сижу в холодной, по-сиротски обставленной столовой и ем здоровую несъедобную пищу в компании бессмертных, которые изо всех сил стараются быть паиньками. Это все не для меня. Но и Лондон, а вместе с ним и моя прежняя компания, включая Инки и Боза, тоже стали не для меня. При одной мысли обо всем этом меня охватывал приступ удушья.

Единственная жизнь, которую я могла бы назвать своей, осталась в далеких, разноцветных и прекрасных шестидесятых, где все меня любили, и я была красавицей. Уже не надеясь на десерт, я мрачно уставилась в свою тарелку, прекрасно понимая, что здешняя пища никогда не будет приправлена никакими наркотическими радостями.

Зачем я сделала с собой все это? Хороший вопрос. Главное — оригинальный. Я задавала его себе тысячи раз, в разное время и в разных ситуациях. Похоже, он стал основной темой моей жизни.

Глава 5

Наконец ужин закончился. Не успела я вскочить из-за стола, готовясь на спринтерской скорости рвануть в «свою» комнату, чтобы свернуться на кровати в позе эмбриона и от души пожалеть себя, как одна из студенток спросила, не хочу ли я принять участие в ежевечерней прогулке.

Видимо, на моем лице отразилось такое откровенное отсутствие энтузиазма, что барышня прыснула со смеху и продолжала смеяться, натягивая ветровку и обматывая шею шарфом.

— Мы выходим на прогулку почти каждый вечер, после ужина, — сообщила Ривер своим глубоким, хорошо поставленным голосом. Она надела красный берет на свои седые волосы и улыбнулась мне. — В этом тоже проявляется наше внимание к миру — мы смотрим на звезды, на луну, на тени деревьев.

— Ночные птицы совсем не похожи на дневных, — сообщил мне красивый парень, похожий на итальянца. Как его звали? Кажется, Лоренцо или что-то типа того. — Мы изучаем их голоса и образ жизни.

Издевается он, что ли? На всякий случай я серьезно покивала, не пускаясь в расспросы.

— В это время года деревья почти полностью облетают, — сообщила Нелл, выглядевшая совершенно сногсшибательно в своем аккуратном тренче от «Барберри». — Ежедневные наблюдения позволяют узнать, какие деревья сбрасывают листву первыми, а также определить время раннего или позднего листопада. Ты узнаешь столько всего интересного!

«Только через мой труп!» — подумала я про себя. Да, бессмертные тоже используют это выражение. В наших устах оно приобретает особую пикантность, не находите?

— А в полнолуние снаружи светло, как днем, — вставил Солис. Его ореховые глаза смотрели на меня так пристально, словно он пытался понять, кто же я такая на самом деле. — Сегодня луна находится в фазе между второй четвертью и полнолунием, что тоже по-своему очень красиво.

Поверю тебе на слово, дружок.

— Не хочешь сходить за курткой и присоединиться к нам? — спросила Ривер. В глазах ее плясали веселые искорки. Это что, проверка? Если так, то я буду рада ее провалить.

— Нет, спасибо, — вежливо ответила я.

— Вот и замечательно! — радостно воскликнула Ривер. — Те, кто остаются дома, помогают убирать со стола и мыть посуду. Кухня вон там, — она указала рукой вбок.

Я молча уставилась на нее.

Так и есть, она почти откровенно смеялась, выходя в широкую дверь, выкрашенную зеленой краской.

Спрашиваете, какой счет? Ясно какой: один ноль в пользу Ривер.

Учитывая мой почтенный возраст, вы легко поверите, что я перестала пытаться понравиться людям лет четыреста сорок тому назад. Иными словами, от меня не убыло бы, если бы я в тот момент поднялась по лестнице в свою комнату, свернулась на кровати в позе эмбриона и наплевала бы на все с высоты своей депрессии.

Если бы все было так просто!

Понимаете, я чувствовала, что Ривер меня обставила.

Готова спорить на что угодно: она с самого начала знала, что я откажусь тащиться на ночную прогулку в обществе ее питомцев. Она знала, что я попытаюсь слинять, и знала, что в этом случае меня будет ждать участь судомойки. Думаете, эта догадка доставила мне удовольствие? Но еще больше бесило меня то, что теперь мне было предельно ясно Ривер ждала, что я поднимусь по лестнице к себе в комнату и свернусь клубочком на своей кровати. Похоже, она очень хорошо меня знала. Это было просто невыносимо.

Стиснув зубы, я поплелась в кухню. Пришлось напомнить себе, что я приехала сюда по своей воле. Я оказалась здесь, потому что больше не могу жить где-то еще. Я оказалась здесь, потому что не могу отличить добро от зла и свет от тьмы. Я здесь потому, что опротивела сама себе. Я здесь потому, что хочу спрятаться от всех, кто меня знает.

Кухня оказалась огромной, тусклоосвещенной и оборудованной по последнему слову техники середины 30-х годов прошлого века. Никакой ресторанной посудомоечной машины, каждые две минуты выдающей еще теплые порции отмытой до блеска посуды, никаких гранитных столешниц и дверок из матового стекла. Вместо этого здесь были высокие открытые деревянные полки, заставленные аккуратными стопками с грубой белой посудой, точно такой же, на которой сегодня сервировали ужин. Стеклянные банки с пастой, рисом, фасолью, крупой и злаками ровными рядами выстроились на другой полке. В огромных окнах стояла черная ночь и отражалась тусклая лампочка под потолком.