Кристина Камаева - Последняя принцесса Нуменора

Потом жрец позвонил в колокольчик, в зал вошли люди в черных балахонах, похожие на тех молчаливых слуг, которые опекали ее в замке Саурона в Мордоре. Он приказал им сопроводить ее в подземелье к узнику из Страны Вечных Льдов.

«Куда я иду? Почему я ему верю? — недоумевала Мириэль, послушно следуя за слугами жреца. — Добровольная жертва».

— Постойте! — окликнул ее Саурон. Она обернулась. В руках он держал продолговатую коробочку. — Я хранил его все эти годы, как реликвию. Но сейчас мне захотелось вернуть его Вам.

Он вытащил из коробки тот самый эльфийский клинок, который она вонзила ему в шею в Мордоре, и протянул ей. Она приняла его и снова задумалась над тем, чтобы это могло значить.

Мириэль и не предполагала, что подземелье под храмом окажется таким глубоким. Слуги в темных балахонах все шли и шли вперед, каменные двери раскрывались перед ними и смыкались, как только они проходили. Крутые лестницы не были высечены полностью, а лишь намечены, и трудно было не оступиться и не сорваться вниз в одну из расщелин. Как часто приходится ей блуждать по подземельям! Прежде ей всегда удавалось выбраться на солнечный свет.

Через некоторое время они оказались на самом дне ущелья. Слуги молча кивнули в сторону бессильно повисшей на цепях фигуры, оставили ей один факел и удалились. Воздух едва доходил сюда, дышать было тяжело. «Как же он находился здесь, во мраке и холоде, столько дней?!» — ужаснулась принцесса и подошла к узнику. Он висел, поддерживаемый цепями, с закованными в кандалы руками и ногами, с головой, понуро склоненной на грудь. От одежд остались лишь лохмотья, кровоподтеки были видны по всему телу, не осталось и места без раны. Саурон сполна рассчитался за шрамы. Мириэль слегка прикоснулась к прохладной коже, но узник не пошевелился, он пребывал в глубоком забытье. Сердце принцессы болезненно сжалось. Сколько страданий он мог бы избежать, если бы не ее гордыня! «Проклятье лежит на мне, все, кто становятся мне близкими, терпят лишения и коверкают свои судьбы. Во имя чего они гибнут?» — Она разгневалась. В этот раз гнев был направлен на себя. К чему ей жить, если от этого страдают другие? Чем она лучше Саурона? Она повертела в руках эльфийский клинок. Убить себя — вот лучшее ему применение. Она проиграла борьбу, пора признать это. Чайлдин был прав, чтобы стать могущественным и несокрушимым магом-воином, нужно пожертвовать всем, кроме одной единственной цели, и идти к ней напролом, презрев чувства и сердечные муки, используя друзей для своей корысти, до тех пор, пока ты не останешься один. Она нежно погладила пальцем сталь клинка. Умереть и не видеть, что станет с этим миром. Если вершить судьбы других она считала себя вправе, то почему бы не распорядиться своей жизнью? «Если передумаете, то Нуменор — ваш, — предложил Саурон. — А что мне с ним делать? Почему я решила, что мое правление будет на благо людям? Разве я знаю, как сделать людей счастливыми? Нет».

Мириэль попыталась вспомнить, когда она чувствовала себя по-настоящему счастливой в последний раз. Многие светлые мгновения ее жизни промелькнули в уме, но страшно было то, что в какой-то момент она перестала придавать им значение, и переживания, приносящие радость, улетучились. Она перестала обращать внимание на состояние своей души, как будто чувствовать себя счастливым в жизни не было сколько-нибудь существенным. Лотлуин (одно имя его вызывало душевный подъем) не представлял себе смысла жизни иначе, чем в наслаждении каждым ее мгновением, но она, любя его и восхищаясь им, относилась к нему, как к ребенку, играющему в свои игры. У нее всегда находились заботы, проблемы, на решение которых она потратила большую часть своей жизни. Она пыталась найти схему более совершенного миропорядка. Была ли она не права? Нет ничего дурного в стремлении стать лучше или попытке искоренить зло там, где оно очевидно. Но необходимо не терять при этом умения радоваться жизни и не считать себя единственно правым и мудрым.

Мириэль спрятала клинок и обняла узника, прижавшись виском к его груди. Сердцебиения почти не было слышно. Он тоже устал и изнемог от борьбы, сопротивляясь изо всех сил воле Саурона. Недаром жрец упрятал его так глубоко и надежно заковал в цепи. «Если он пустил меня сюда, значит, уверен, что изнурил его достаточно, и мне уже не по силам вырвать его из мерзких когтей смерти. Юни, мой Юни! Я сделаю все, чтобы ты ожил и заговорил со мной. Молю, прости меня. Я отдам тебе мое тепло, залечу твои раны. Пусть не удастся нам вырваться из мрака этого ущелья, и мы погибнем, но больше никогда и никто не разлучит нас с тобою, Юни. Ты был прав, когда говорил, что мы предназначены друг для друга. Мне всегда хотелось быть с тобой рядом, отвергая тебя, я только больше страдала, не разрешала себе доверять тебе, придумывала обиды. Только теперь я поняла, как это было глупо».

Ее любимый не отвечал ей, но Мириэль почувствовала облегчение, когда призналась ему и самой себе в чувстве, которое так настойчиво подавляла, заглушала переживанием старой обиды снова и снова, вызывала ненависть и желание мести в своем сердце, вместо того, чтобы простить. Она поняла, что смертельных обид не бывает, нельзя укорять кого бы то ни было за один неверный шаг в прошлом. Проклиная кого-либо, отдаляя от себя любимого человека, мы тем самым наносим ущерб себе, лишаем себя полноты жизни и привыкаем видеть окружающий нас мир в тусклом свете.

«Вся моя жизнь была подточена чередою обид, нелепых и ненужных, — пришла ей в голову удивительная мысль. — Я обиделась на отца за то, что он умер, оставил меня не готовой разбираться в государственных делах. Я обиделась на Юни за то, что он грубо обошелся со мной, хотя на самом деле он был в плену колдовских чар. Я возненавидела Мудрену, видя в ней причину нашей ссоры с Юниэром. А она пыталась не дать ему уйти навеки в Зачарованные сады Горудуна. Я обижалась на эльфов и на Чайлдина, упрекая их в равнодушии, нежелании помочь мне. Я обижалась на Саурона за то, что он не поддался моему магическому искусству и не сгинул от натиска моей силы. Я обижалась на Валаров за то, что они не помогают людям, на Эру за то, что он не спешит установить справедливость в этом мире. Я обиделась на саму себя за то, что не могу ничего со всем этим поделать! Больше я обижаться не буду. Я прожила жизнь под грузом своих обид, так пусть я умру легкой, как облачко, свободной, как ветер. Я прощаю всех и вся, и я прощаю себя тоже».

Мириэль стояла в самом мрачном ущелье, куда не проникал ни один лучик света, воздух был тяжелый и спертый, холод пронизывал до костей. Она светилась от снизошедшего на нее озарения и радовалась. Ей удалось избавиться от терзаний, мучивших ее так долго, сбросить тяжесть с сердца и обрести мир с собой. Всю усталость как рукой сняло, она ощутила такой прилив сил, при котором и невозможное возможно. Она запела. Неожиданно громко и ясно зазвучали в чудовищных застенках Саурона волшебные звуки эльфийской речи. Слова лились свободно и плавно, как будто она пользовалась ими всегда. На самом деле с тех пор, как эта речь звучала из ее уст последний раз, прошла вечность. Ей самой было странно, что она помнит эти светлые руны, руны той единственной достойной оправдания магии — магии исцеления, заживления ран и душевных травм, прекрасные стихи, с помощью которых возвращаются к жизни эльфийские витязи в Лориэне. Голос у нее был сильный, звучный, песня лилась от самого сердца, и она сама наслаждалась чудесным действом исцеления. Великий Эру, почему прежде не избрала она этот путь? Нежными руками касалась Мириэль мокрых рубцов на теле Юниэра, и они постепенно затягивались. Тонкими пальчиками пробегала по сломанным ребрам, и они срастались. Песня ее, ликуя, поднималась все выше и выше, своды ущелья вздрагивали от дерзких, воспевающих обетованные земли звуков, которые прорывали завесу безнадежных страданий этих проклятых темниц. Злые силы вступили в противоборство с нею, отстаивая свою добычу, мешая ей петь. И все же ей удалось самое трудное, она разбила заколдованные цепи и приняла Юниэра в объятия. Он был холоден и без сознания. У нее стучало в висках, последнее действие потребовало громадного напряжения. Принцесса приникла к телу Юниэра, передавая ему свое тепло. Жарким дыханием согрела она его обескровленные конечности и пела ему еще и еще из последних сил. И вот сердце его застучало быстрее, он очнулся на миг, увидел ее лицо перед собою, улыбнулся и произнес ее имя: «Мирэ». — Потом снова впал в забытье. Теперь она знала, он будет жить. Она обняла его покрепче и уснула с ним рядом.