Замужем за Монстром - Мари Марс
На кухне, в свете луны, пробивавшемся через занавеску, хозяйничали двое.
Один, маленький, похожий на сморщенное яблоко в лохмотьях, с седой бородкой до полу, сосредоточенно начищал самовар, висевший на стене. Его пальцы, длинные и цепкие, двигались с невероятной скоростью.
Второй был более массивным, похожим на добродушного, но замшелого медвежонка. Он сидел в корытце у печи и с явным удовольствием мыл… мою же чашку. Вода вокруг него бурлила и парилась, хотя была холодной.
— Эй, — негромко сказала я.
Они оба замерли. Маленький обернулся, его блестящие, как бусинки, глаза сузились. Медвежонок уронил чашку в корыто (она чудесным образом не разбилась).
— Внучка Лукерии, — проскрипел маленький. Его голос звучал как шелест сухих листьев. — Наконец-то. Дом скучал.
— А это кто? — ткнул мохнатый лапой в сторону дверного проёма.
Там стоял Гриша, насторожив уши.
— Гриша, — представился он. — Подкроватный. Бывший.Маленький фыркнул.
— Подкроватные… несерьёзные вы народ. Шумите много, толку мало. Я — Фоля. Домовой тут. А это Воля. Банник. Точнее, был банник. Бани-то нет, сгорела. Так он у печи прижился. Водяной по совместительству.Воля мотнул головой, с него брызнули капли, пахнущие берёзовым веником и мёдом.
— Места хватит всем, — промычал он голосом родникового ключа. — Если не сорите. И печь уважаете.Так состоялось наше представление. Фоля и Воля оказались старыми духами дома, верными слугами (а скорее, сожителями) бабушки Лукерии, которая, как выяснилось, знала толк в травах, заговорах и уважительном отношении к «местной администрации». Они приняли нас не сразу, а после того, как Гриша помог Воле вытащить закатившуюся под пол монетку 1924 года, а я нашла на чердаке Фолину любимую трубку, которую он безуспешно искал лет пятнадцать.
Наше логово обрело не только стены, но и стражей. Пусть Фоля ворчал, что «городские духи нынче слишком нервные», а Воля пытался по-дружески утопить Гришу в корыте (что для банника был знак высшего одобрения). Но когда ночью за окном пролетела чёрная, не отбрасывающая тени птица, и Фоля сердито щёлкнул в её сторону затворкой, а Воля зашипел, выпустив облако пара, мы поняли — мы под защитой.
Город и его угрозы остались там, за лесом. Здесь, в доме со характером, пахнущем яблоками и дымком, у нас появился шанс. Шанс не просто прятаться, а жить. И, глядя, как Гриша осторожно, чтобы не задеть, помогает Фоле вешать на печь для просушки старые вышитые полотенца, я впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а странное, глубокое спокойствие. Это было начало новой, совсем другой сказки.
Шёпот из прошлого
Тишина в Подосинках была иной. Не пустой, как в городской квартире в ожидании беды, а насыщенной. Она состояла из шелеста листьев за окном, потрескивания остывающей печи, далёкого крика коростеля и тихого ворчания Фоли, который где-то на чердаке вёл вечный спор с молью. Эта тишина лечила.
Мы с Гришей обживались медленно, с благоговением. Он, к моему удивлению, оказался прирождённым помощником по хозяйству. Его лапы с цепкими, но теперь всегда убранными когтями ловко управлялись с тяжёлой чугунной сковородой или осторожно развешивали бельё на верёвке во дворе. Фоля наблюдал за этим, сидя на припечке, и бурчал: «Видали, подкроватный, а доской разделочной владеет… Мир вверх дном».
Но в этой идиллии была трещина. Вернее, не трещина, а неразгаданная тайна. Сам дом. Он жил своей жизнью. Иногда по утрам я находила на столе в гостиной пучок свежесорванных трав, которых не было в нашем огороде: мяту с серебристыми листьями, чабрец, пахнущий лимоном, и что-то горьковатое, с синими цветочками. Воля, когда я спрашивала его, только булькал в своём корыте и говорил: «Это дом угощает. Для спокойствия».
Однажды вечером, когда Гриша пытался по старинной поваренной книге бабушки испечь «сонное печенье», рецепт был помечен звёздочкой и словом «для беспокойных гостей», а я перебирала книги на полке, моя рука наткнулась на нечто странное. Среди потрёпанных томов Тургенева и сборников кулинарных рецептов стоял толстый фолиант в кожаном переплёте без названия. Я потянула его.
Книга оказалась не книгой. Это был футляр, искусно сделанный под старинный том. Внутри лежала пачка исписанных пожелтевших листов и маленькая, завёрнутая в шёлковый платок, деревянная шкатулка.
— Гриша, — позвала я тихо.
Он подошёл, вытирая лапу о фартук. Мы уселись на пол, под свет керосиновой лампы, электричество в доме было, но работало капризно.
Листы оказались дневниками. Но не бабушки Лукерии. Её матери, моей прабабушки — Евдокии. Письмена были старинными, витиеватыми, но узнаваемыми.
«…а ночью пришёл Опять. Не страшный, а грустный такой, из угла смотрит. Говорю ему: «Что, милок, опять крошки от пирога по углам раскидал?» Он головой повесил. Принесла ему молочка в блюдечке, поставила под печь. Утром блюдечко пустое, а на пороге ветка рябины лежит…»
«…Лешик говорит, в овине что-то копошится, лютует. Пошла с ним. Стоим на пороге, а оттуда — жар и вой. Я не испугалась. Вынула платок, тот, что матушка вышивала, да и говорю: «Ты, банник ли, леший ли, дух обиженный — выходи, поговорим. Жаром да войом правды не найти». Стихло. Вышел… не пойми что. Мохнатый, глаза как угольки. Говорит, люди его овин осквернили, железом гвоздём по порогу стукнули. Лешик гвоздь тот вынул, извинился. А я платком тем пыль с порога стерла. Ушёл дух, но рядышком теперь живёт, печь топить помогает…»
Страница за страницей, история нашего дома оживала. Оказывается, он всегда был мостом. Местом, куда приходили не изгнанные, а потерянные духи, «не у дел» оставшиеся. Прабабушка Евдокия не изгоняла их. Она… договаривалась. Находила им дело. Давала имя и место.
— Смотри, — прошептал Гриша, тыкая когтем в запись. — «…а нынче новая напасть. Из-под кровати в горенке скребётся. Не царапает, а так, печально. Выманила его кусочком медового пряника. Сидит, пуганый такой, глаза в пол. Говорю: «Ты кто? Бабайка?» Качает головой. «Иноплеменник?» Молчит. «Так кто ж ты?» А он и говорит: «Я — Решенька. От своих отбился. Пугать-то не хочу, а другого не умею»…»
У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на Гришу. Он сидел, не двигаясь, его глаза были прикованы к пожелтевшей бумаге.
— Это… это же… — он не мог вымолвить.
— Другой монстр и такая же история. Сто лет назад.
Мы читали до глубокой ночи. История «Решеньки» оборвалась на полуслове. Дальше шли рецепты настоек «для
