Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.
Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины — те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие — в добротных — шли неспешно и с достоинством.
Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все — и я не стала, хоть тетка и фыркнула.
Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.
— Зайдем. Постояльцу сдобы купим.
Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.
— Вот этих полдюжины.
— Да ты никак кутить собралась, Анисья? — улыбнулся булочник.
— Постояльцу. Не абы кто — дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит — так внутри все смерзается.
А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.
Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.
— Ладно уж, сластена, — проворчала тетка. Обернулась к булочнику. — Положи вон тот, ржаной, с птицей.
Я благодарно улыбнулась ей.
Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.
— Где же он… тут же был…
Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.
— Украли! — наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!
Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.
— Сколько там было? — сдержанно поинтересовалась я.
— Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!
А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.
Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.
— Парамон, сделай милость, запиши в долг! — залебезила тетка. — Отдам, непременно отдам!
— В долг не дам, Анисья, — ответил тот, не глядя на нас. — Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?
Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.
— Кошкин, купец первой гильдии? — говорил булочник. — Привыкла у зятя на всем готовом…
Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.
Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.
— Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!
— Когда ты на жуликов пялилась, — не удержалась я.
— А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!
Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…
— А сколько у нас всего? — прервала я поток причитаний и ругани.
— Чего?
— Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?
— Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! — возмутилась она.
— Сколько? — переспросила я.
— Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!
— Ясно. — Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. — Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…
— Чаво?
Тьфу ты!
— Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.
— Дашка, что ты несешь?
— Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…
— Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.
Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.
— Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.
— А чего ты мне приказываешь? — снова взвилась тетка.
Я опять опустила корзины и обернулась к ней.
— А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…
— Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!
— Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…
— Чё это «без»? Кой-чё есть.
— Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.
— На все воля Божия.
— Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.
Она заворчала, но все же подхватила корзину.
— Хотя погоди, — опомнилась я. — Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?
— А на что они? Кто писать-то будет? Кто?
Я не выдержала — застонала вслух.
— Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?
— Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете.
