Жена двух драконов - Йона Янссон

не смогла сдержаться. Ее вырвало, и крошечная лужица собственного страха растеклась по гигантскому, нечувствительному языку. Дракон ничего не заметил. Ее существование, мука, сама жизнь — все это было для него менее значимым, чем мушка, севшая на шкуру.

Не останавливаясь, они продолжали лететь вверх. Прочь от земли. Прочь от прошлого. К ледяным пикам, где ждал новый, незнакомый и полный ужаса мир.

Они взмывали все выше, словно брошенный камень, несущийся к неведомой цели. Венетия лежала на шершавом языке, обессиленная и опустошенная. Тело била мелкая дрожь — не от холода, хотя ледяной ветер, врывавшийся сквозь щели между зубами, покрывал кожу мурашками. Венетию наполняло ощущение полного крушения всего, чем она была.

Воздух в пасти изменился. Исчез густой, сладковато-гнилостный запах плоти и серы. Теперь он стал чистым, холодным и разреженным. Каждый вдох обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Девушка дышала часто и поверхностно; сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться из грудной клетки. В ушах стоял оглушительный свист — не ветра, а самого воздуха, рассекаемого на чудовищной высоте.

Венетия больше не пыталась кричать или встать. Она просто лежала, прижавшись щекой к шершавому влажному языку, и смотрела в узкую щель на мир, который ей больше не принадлежал. Пейзаж за костяной решеткой изменился до неузнаваемости: исчезли зеленые склоны и долины, знакомые очертания гор растаяли в дымке. Теперь внизу, в ослепительной синеве, проплывали лишь острые, неприступные пики, увенчанные вечными снегами. Они казались так близко, что можно было протянуть руку и коснуться ледяной корки. Солнце, еще недавно ласково гревшее воду в озере, здесь било с невыносимой, слепящей силой, отражаясь от белоснежных склонов и заставляя жмуриться.

Мысли вернулись к отцу. Его неподвижная спина у окна, исступленное черчение линий на карте… Он знал. Он должен был знать. Молчаливое отчаяние, странное спокойствие в последний день, влажные глаза и просьба о прощении — все это обретало теперь новый, страшный смысл. Мэр не просто прощался. Он отдавал дочь. Бросал в пасть чудовищу, как когда-то швырял золото и самоцветы в повозки послов. Венетия стала последней, самой ценной данью, уплаченной за спокойствие Трегора. И самая ужасная мысль, медленно, как яд, проникавшая в онемевшее сознание, заключалась в том, что он, возможно, был прав. Цена одной жизни за тысячи других, справедлива. Эта истина горчила сильнее, чем смрад драконьей пасти, и ранила больнее, чем удары о клыки.

Девушка сжала кулак, почувствовав, как что-то твердое с острыми краями впивается в ладонь. Разжав пальцы, она увидела ракушку — ту самую, розово-белую, поднятую со дна озера всего несколько минут, или целую вечность, назад. Талисман. Символ простой, чистой красоты потерянного мира. Она смотрела на хрупкий кусочек известняка, такой ничтожный посреди гигантской пасти, и понимала: слез больше нет. Их вытеснило другое чувство — леденящее, бездонное отчуждение. Она здесь, заживо погребенная в сердце ужаса, а в руке — доказательство того, что прежняя жизнь у озера была реальной. Но теперь эта реальность стала недосягаема, как далекие звезды, загорающиеся в густеющей синеве неба.

Дракон заложил новый вираж, и сквозь щель между зубами открылось нечто, от чего дыхание перехватило снова, но уже по другой причине. Впереди, на самом пике, казавшемся неприступной иглой, пронзающей небо, стоял дворец. Тот самый, с рисунка в библиотеке, но в тысячу раз более величественный и пугающий. Он был высечен из самой вершины горы; стены из голубоватого, почти прозрачного льда и темного камня сливались со скалой, а башни терялись в рваных облаках. Цитадель сияла в лучах солнца холодным светом, словно гигантский кристалл, вмурованный в вершину мира. Это была крепость. Тюрьма. Логово зверя.

И они неслись прямо к нему.

Венетия закрыла глаза, сжимая ракушку так, что острые края до крови ранили кожу. Эта боль стала единственной нитью, связывающей с реальностью, не дающей окончательно сойти с ума. Она не молилась и не надеялась. Просто ждала, когда челюсти разомкнутся, и она вывалится в этот новый ледяной ад, который отныне должен стать ее домом.

Полет продолжался, но теперь это было не падение в неизвестность, а целенаправленное движение к финалу пути и началу чего-то нового, страшного, невыразимо чужого. Воздух становился все холоднее, свист в ушах — пронзительнее, а свет, пробивавшийся сквозь клыки, приобрел призрачный оттенок. Путешествие подходило к концу. А вместе с ним заканчивалась жизнь Венетии, дочери мэра Трегора. То, что должно было начаться, принадлежало уже другой девушке — той, что выйдет из пасти дракона.

Глава 5

Ледяной дворец

Сознание возвращалось медленно, нехотя продираясь сквозь мутную, вязкую толщу. Сначала нахлынуло тепло — почти знойное, столь непохожее на тот леденящий холод, что запомнился последним. Затем спина ощутила непривычную мягкость. Это было не нежное полотно девичьей постели в Трегоре и не скользкая, отвратительная плоть в пасти чудовища. Венетия лежала на чем-то утопающем, обволакивающем, словно тело погрузили в облако.

Она заставила себя открыть глаза, и мир поплыл во второй раз за день.

Вместо знакомого потолка с темными балками или бесконечного неба над головой простирался высокий свод, высеченный из цельного куска молочно-белого камня. Он источал собственный мягкий, фосфоресцирующий свет, в котором мерцали сотни вмурованных огоньков — рукотворные звезды призрачного неба. Густой воздух был напоен сложным, дурманящим букетом: сладковатые незнакомые цветы, пряная древесина, ноты ладана и что-то еще — холодное, металлическое, пахнущее свежим снегом на высоте.

Ложе напоминало алтарь. Шелков было так много, что они сливались в водопад переливающихся тканей — цвета увядшей розы, глубокого сапфира, бледного лунного золота. Легкие меха укрывали девушку, щекоча кожу тонким ворсом. Сама она была облачена в струящуюся сорочку из тончайшего белого шелка.

С трудом приподняв голову, Венетия огляделась. Комната поражала размерами: покои в отцовском дворце могли бы уместиться здесь раз пять. Стены, как и потолок, состояли из того же светящегося камня, инкрустированного мозаикой из лазурита, малахита и янтаря. Узоры сплетались в абстрактные вихри, стилизованные горные пики и силуэты летящих существ, слишком вытянутых и изящных для обычных птиц.

На массивном золотом подсвечнике в форме обвивающего змея горели толстые восковые свечи; их пламя стояло неподвижно в застывшем воздухе. У стены расположился туалетный столик из темного полированного дерева, заваленный серебряными гребнями, шкатулками из слоновой кости и флаконами горного хрусталя.

Но самым невероятным было то, что находилось напротив кровати. Стена отсутствовала — вместо нее зияла огромная арка, уходящая в непроглядную тьму. Впрочем, тьма не была пустой: сквозь проем, как через гигантское окно, на нее смотрело