Три седьмицы до костра - Ефимия Летова

утро, Веста! — никто и никогда не звал меня так, но поправлять Гойба я не спешила. Какая разница, так или иначе, имя ничего не изменит.

Мы подошли к воротам, ещё одно обновление — всегда распахнутые при старом Томасе, ворота были закрыты на задержку, а справа от входа висел внушительный на вид металлический колокол, длиной в пару моих ладоней. Мы с Теддером несколько мгновений смотрим на наше отражение, объединенное на блестящей металлической поверхности, — единственное, что действительно объединяет нас. Рука жениха потянулась и качнула тяжелую безделицу, раздался гулкий утробный звук, дверь домика приоткрылась, а я ощутила, как сердце ударилось о диафрагму и отскочило к горлу, дыхание перехватило. Еще до того, как на пороге показался новый деревенский служитель, я уже знала, уже чувствовала, что в традиционном одеянии — плотном синем плаще до пят, со сдержанной улыбкой и бесконечным терпением в серых глазах к нам выйдет лас Вилор, мой случайный спаситель, творец бережно хранимой глиняной чаши, последователь инквизитора, отправляющего на костер женщин, подозреваемых в связи с тьмой.

Моя первая и единственная любовь.

…Вспомнил ли лас Вилор потерявшую сознание девушку, которой не так уж давно подарил орехового цвета чашку, осталось неизвестным. В его спокойном и бесстрастном лице не шевельнулось ничего, ни единого мускула. Он учтиво кивнул нам — всем вместе и никому в отдельности, сделал приглашающий жест рукой и провел в дом. Я не чувствовала под собой ног и не помнила, как прошла двор, абсолютно пустой и чистый — помнится, при служителе Томасе там в изобилии были раскиданы деревянные поленца, какой-то садовый инвентарь, прочая разнородная ерунда. Нутро дома также преобразилось — он выглядел нежилым, а воздух, всегда спертый и словно бы старый, помолодел, посвежел, изрядно поднабравшись колкой искристой прохлады. Пусто и чисто, вдоль стен стоят деревянные скамьи, и мать чуть ли не силой усаживает меня. Она о чем-то говорит с Вилором, тихо, улыбаясь чуть заискивающе и слишком уж ласково, а тот молча слушает, и его лицо ничем не дает понять отношения к происходящему. Теддер жмется в углу и на меня не смотрит.

Словно во сне, я встаю, повинуясь жесту Вилора, и снова выхожу во двор, подставляя лицо небу — небо хмурится серыми тучами, оттенка вилоровых глаз. Он стоит перед нами, непоколебимый, как скала, а вокруг бушует ветер и хаос моих разодранных чувств. Вилор что-то говорит, но я будто не слышу, глядя только, как шевелятся губы мужчины — правильной формы, узкие, крепкие на вид. Вилор и Теддер… Я не хочу их сравнивать, но как не сравнить, если они вот так стоят передо мной? Оба примерно одного роста, высокие, Теддер даже чуть выше. Рядом с Вилором он кажется долговязым нескладным подростком, неловким и тощим. Вилор старше, шире в плечах, сильнее и словно бы тверже. Лицо Теддера для меня, словно набросок карандашом — так, слишком детальное изображение второстепенного героя, тут прыщик, тут волосок, тут бегающий взгляд и неуместная ухмылка. А в лицо Вилора я просто могу смотреть бесконечно, как в небо.

Детали и подробности обряда запоминаются мне с трудом — слова, которые механически повторяю, не понимая их смысла, пролитая на ладони ледяная вода из глиняного кувшина, внезапно попавший в глаза солнечный луч. Наконец, Вилор берет меня за руку, чтобы вложить в руку Теддера, на какой-то миг я сдавливаю его крепкую ладонь своими пальцами, и наши взгляды встречаются. Только серые глаза служителя столь же безответны, как и небо, которому он служит.

Глава 10

Отношение ко мне поменялось у всей деревни. После двенадцатилетнего молчания отвечать на приветственные кивки, пожелания, тёплые, а по сути ничего не значащие фразы оказалось трудным, я неловко улыбалась, кивала, мечтая испариться на месте. Все же отношение людей к человеку отнюдь не основано в первую очередь на его поступках, главное — кто он есть или кем кажется.

Но сегодня, столкнувшись у колодца с двумя без умолку болтавшими девицами, я изменила первоначальному плану тихо ускользнуть. Потому что бойкая рыжеволосая Альта и невысокая пухленькая Лекана говорили о Вилоре.

За последнюю седьмицу я видела его не менее семи раз, но ни разу не удостоилась от него ни единого личного слова, кроме традиционного приветствия. После нашего разговора по душам в городе, ощущать его отстраненность и холодность было так…больно.

Вилор развил активную деятельность в деревне. Познакомился со всеми жителями, учтиво, безукоризненно вежливо, чётко выдерживая дистанцию и не опускаясь до панибратства, разузнал о нуждах и проблемах, пригласил к себе — в первый, третий и пятый день седьмицы для бесед один на один, в шестой день для собрания всех жителей, кто может, вместе. Поприсутствовал на похоронах, достойно проводив в вечный небесный путь отжившего свое ласа Плитерса. Оказался мастером на все руки и, помимо спорого ремонта доставшейся развалюхи, поставил на ближайшем пустыре квадратную деревянную коробку, стороной локтей в пять, наполнил ее чистым речным песком, набросал деревянных гладко ошкуренных маленьких лопаток и глиняных плошек, так что теперь там с утра до вечера возилась разновозрастная деревенская малышня. Помимо прочих дел, новый служитель посетил школу — и остался весьма доволен, об этом с энтузиазмом поведал совершенно очарованный им Телар. Навестил деревенского целителя — и остался весьма недоволен, об этом поведала столкнувшаяся с Вилором Саня.

— Да и чему быть довольным, если ласу Гренору самому уже никакой целитель не поможет. Какие там лечебные травы, какая целительская магия, он слепой на один глаз и глухой на оба уха, да и к огненной воде без меры склонен. А про знахарку Таму говорить я ему не стала, что она нас всех тут лечит, а то мало ли… у неё же патента нет, а лас Вилор какой-никакой, а все же служебное лицо, мало ли… — Саня ловко пеленала притихшую Таниту. Белокурая племянница смотрела на меня неожиданно сосредоточенно, светлыми саниными глазами.

— Ну, какое совпадение, Таська, что мы с ним тогда в городе встретились! — радовалась сестра. — Правда, тогда на нем облачения целителя не было, да я сразу поняла… Как же нам повезло, такой хороший человек!

— Хороший, — согласно шепнула я, отчего-то потеряв голос. У нас говорят: раз — случай, два — игра случая, а три — судьба. Судьба ли столкивала нас или заигравшийся случай, но ничего поделать с собой я уже не могла.

Альта и Лекана, ещё в теплень этого года совершенно не замечавшие моего существования, приветливо машут благословленной небом невесте Теддера Гойба.

— Доброго неба, гхм,