Поцелуй нарцисса (СИ) - Атлант Полина

Теодор сильно хлопнул посола по спине, толкая его вперед к креслам, где восседали прекрасные дамы. Эгон поправил свой жаккардовый темно-коричневый пурпуан – куртку с узкими рукавами – и поклонился Розе-Альбине.

— Ваша светлость, я прошу руки вашей дочери Эллен!

Младшая Д‘Марсан удивленно уставилась на братьев, но те с сияющими глазами смотрели на нее с надеждой. Породниться с посолом короля была бы большая честь для семьи.

Эллен же не учла, что скинутое белое покрывало вдовы, означает, что она готова снова выйти замуж. Она совсем забыла прикинуть его вчера к своему наряду, но забыла. Эллен грустно опустила взгляд. Во второй раз ее постигла та же судьба – выбор жениха ее семьей.

Роза-Альбина положила руку на сердце.

— Дорогой Эгон, я даю вам свое согласие!

— Благодарю вас, ваша светлость! Могу ли я приехать через месяц, чтобы обсудить бракосочетание? — продолжал Эгон. Стоя на одном колене, он украдкой посмотрел на свою будущую невесту. Но Эллен смотрела в пол, не проявляя никаких эмоций.

Роза-Альбина кивнула.

— Конечно, приезжайте! Можете и раньше, как уладите со своими делами.

— Благодарю вас, ваша светлость! — Эгон встал и, попрощавшись со всеми, покинул замок. В тот же вечер он, окрыленный, умчался к себе домой, осчастливить своих родителей.

Покидая залу, озлобленная Эллен подошла к братьям и высказалась:

— Вы могли бы спросить и моего согласия! Я уже была замужем, и имею право во второй раз выбрать сама себе супруга! — фыркнула она.

— Любимая сестренка, Эгон – приближенный короля, ты будешь жить при дворе, — попытался успокоить ее Жан-Марк.

— Вы лишь видите во всем свою выгоду! Я буду рада распрощаться с вами и навсегда покинуть это угнетающее место! — свое недовольство Эллен демонстрировала еще неделю, не выходила из покоев и морила себя голодом. Но после, успокоившись, перестала общаться с маман и братьями.

Латгардис была слишком уставшей, чтобы присоединиться к семейному обсуждению замужества Эллен. Меньше всего ей хотелось лезть в дела золовки, они и так не шибко ладили.

Она встала и направилась в семейные покои, не заметив, что вслед за ней пошла и маман: было еще кое-что, что она забыла пояснить невестке.

Латгардис вошла в покои и с облегчением сняла с себя тяжелое платье, обменяв на ночную рубашку. Она сняла обруч и положила его на бархатную подушку, голове сразу стало легче.

— Не забудьте, дорогая, завтра утром прийти на мессу вместе с супругом, — на пороге появилась свекровь с последним поручением.

— Спасибо, что напомнили, ваша светлость, — с поклоном ответила Латгардис, и камеристка принялась расчесывать ее волосы.

Не успела Латгардис подумать о Теодоре, как он вошел в ее покои, одетый в короткую тунику. Он совсем не ожидал увидеть здесь маман, поэтому не нашел, что ему набросить на себя.

— Что здесь за бабское собрание?

Маман обернулась и чуть вскрикнула от срама, что ей пришлось увидеть полуобнаженного сына. Он перекрестилась, и, забыв пожелать детям спокойной ночи, быстро удалилась.

— Нет, мне явно нужно сменить замки в дверях. Как она сюда вошла? — Теодор отнял гребень у застывшей на месте камеристки и выпроводил ее из комнаты.

— Ее светлость пошла за мной напомнить, что нам завтра на мессу, — Латгардис осталась сидеть в кресле, а Теодор начал развязывать шнуровку на ее ночной рубашке. Он покрывал поцелуями ее тонкую шею, и она закрыла глаза. — Почему вы так не любите, чтобы маман бывала у вас?

— Потому что здесь я развлекаюсь с женщинами, — прошептал Теодор и, подняв ее на руки, унес в постель.

Латгардис была такой уставшей, что даже не пискнула, когда он бросил ее на ложе. Откинул голову назад, Теодор раздвинул ей ноги и медленно вошел в ее плоть. Латгардис почувствовала, какой он был напряженный и горячий.

Все ощущения смешались внутри нее, как отблески огня на потолке. Сначала было немного неприятно, но уже не больно. А потом ее овеяло теплом, она испытала мимолетное новое чувство. Оно было приятное, и не с чем несравнимое. Наверное, это и есть блаженство соития!

Она перехватила его взгляд – глаза супруга горели животной похотью. Теодор не останавливался, одновременно опустошая и наполняя ее, и волна безостановочно, раз за разом, накатывала на нее. Подобно вспышке молнии, осознание потрясло ее, когда она почувствовала оргазм.

Теодор излился в нее мощной и жаркой струей семени. Из его горла вырвался рык – он издал последний крик экстаза и отделился от нее. Упав обессиленный рядом, он тут же отрубился.

Латгардис сначала испугалась, подумав, что он потерял сознание. Ведь Теодор немало влил в себя браги. Но стук его сердцебиения успокоил ее, и она прилегла рядом и, тихо всхлипывая, уснула.

ГЛАВА IX

Беспокойно пошевелившись на сбитых простынях, Латгардис застонала. Страсть заполнила ее тело странной болью – острым желанием соития. Это ощущение было мучительно сладким и заставляло желать невыносимо сильно именно того, чего она боялась – любовных утех от требовательного супруга. Но сейчас, в ее грезе мужчина, что прикасался к ней, был нежен и чуток.

Она испуганно распахнула глаза и через секунду поняла, что все это ей пригрезилось. Ее взгляд скользнул по резной мебели, бордовым занавескам, большому сундуку, ушату и круглому столику с подсвечником. Слабый свет свечей сливался с теплым сиянием от огня в камине. Герцогиня поняла, что она в своей постели.

Латгардис подняла глаза и встретилась взглядом с Теодором. Как обычно, полностью одетый, он наблюдал за ней из резного кресла. Выражение его лица показалось теплым, но разгадать мысли мужа она не смогла.

— Доброе утро, — проговорил он негромко и спокойно.

— Доброе… — прошептала она и смутилась оттого, что он так внимательно за ней наблюдает. Что за странные у него манеры?

Теодор встал и распахнул окно, впустив прохладный утренний бриз. Послышался звон колокола.

Латгардис быстро встала и пошла к ушату.

— О, почему вы меня не разбудили, мы опаздываем на мессу!

— Капеллан нам простит, он знает, что мы не придём, — сказал он спокойно, продолжая смотреть в окно.

— Но маман – нет! — Латгардис быстро сменила ночную рубашку на свежую тунику.

— Ты вышла замуж за меня или нее? Маман не следует вмешиваться в наши семейные дела, и ты должна дать ей это понять, — Теодор отошел от окна.

— Как мне это сделать?! Ведь она ваша мать! — Латгардис застыла с гребнем в руках.

— А ты – госпожа замка! — констатировал герцог. — Собирайся, я жду тебя к завтраку.

В двери постучали, Теодор впустил Элли и вышел.

Вытершись мягким полотенцем, Латгардис позволила камеристке помочь ей надеть платье из фиалкового цветастого миткаля и заплести волосы в тугую косу. Она вышла из своей спальни полчаса спустя и пошла завтракать.

Теодор стоял у окна и с рассеянным интересом наблюдал за происходящим во внутреннем дворе. Его мысли были заняты важными вещами: он думал о походе с королем. До него еще целое лето.

Герцог не знал, вынесет ли до сентября свою супругу. Как быстро она ему надоест? Латгардис слишком холодна с ним не только в постели, холодны ее темно-синие вечно грустные глаза. Несчастная страдалица!

Повернувшись, он увидел супругу, и все мысли моментально вылетели у него из головы.

— Ты чудесно выглядишь! — сказал он.

Она посмотрела прямо на него.

— Благодарю.

— Прошу, позавтракай со мною, пока еда не остыла, — жестом он указал на накрытый стол. — А потом я покажу тебе кое-что. Это сюрприз.

Глаза Латгардис весело заискрились, и она улыбнулась. Неужели ему удалось ее взбодрить?

— Ну вот, а то ходишь со взглядом погибающего лебедя!

Латгардис не совсем поняла, что он имел ввиду, но, видимо, это был намек на то, чтобы она ему чаще улыбалась. Притворяться она не умела, как и заигрывать с мужчинами, а вот подарить улыбку может каждый.