Знак обратной стороны - Татьяна Нартова

– Извини, – смущенно улыбнулся Слава, но моему совету последовал. – Давно практики не было, забыл, как правильно делать.

– Попросил бы меня, если так оладий хотелось, – заглядывая в миску и принюхиваясь, пожала плечами.

– Нет. Я сам хочу. – Доброслав подковырнул вилочкой один из оладушков, убедился, что тот еще сыроват и бледен и оставил в покое.

– Ты тесто на чем замешивал?

– На кефире.

– У нас есть кефир? – удивилась я.

Из всех кисломолочных изделий мною употреблялись лишь творог и йогурты. Слава иногда покупал ряженку по большим праздникам, а точнее, когда надоедало пить один кофе с чаем, но кефир был редким гостем в нашем доме.

– Соседка со второго этажа принесла, – неотрывно глядя на плиту, словно боялся, что оладьи совершат какую-то подлость и, например, в мановение ока обуглятся, признался муж. – Там еще яйца, как она уверяет, домашние, и сыр.

– Тоже домашний?

– Наверное. Выглядит, как недозревший адыгейский.

– И с чего такая щедрость? – удивилась я.

– Последняя милость умирающему, – неожиданно фыркнул Слава, заставив меня замереть с протянутой к дверце холодильника рукой и часто-часто заморгать. – Ну, она, ясен пряник, выразилась несколько иначе: «Для поправки здоровьица». Но смысл от этого не меняется.

– Надо было отказаться. Нам чужие подачки не нужны.

– Вот еще! Лерик, пусть несут. Пусть хоть авоськами тащат, главное, чтобы яички без сальмонеллы были, а маслице из коровьего молока. Дают – бери, а бьют – беги, не так ли?

– И ты так спокойно об этом говоришь…

– А как мне об этом говорить? – Наконец, пришло время переворачивать оладьи. – Я что, должен, по-твоему, отшивать всех? Идите отсюда, нам никакие презенты не нужны! Таким образом?

– Это ведь… просто…

– Что?

Оладьи снова заскворчали, и до меня вдруг дошел их аромат. Желудок, саботажник эдакий, требовательно заурчал.

– Про таких людей моя мать говорит, что они затыкают свою совесть куском сала. Руку готова дать на отсечение, о твоем здоровье Лариса Васильевна думала в последнюю очередь. Такие дамочки делают что-то вроде «обязательного списка добрых дел на сегодня», а потом про себя ставят галочки: «Ага, в церкви свечку поставила, голубям кусок булки покрошила, старому пердуну из третьей квартиры втык сделала, чтобы больше в мусоропровод свои проклятые бутылки не сбрасывал… ах, да, у меня же там сыр завалялся, надо тому калечному сверху отнести».

– Моя бабушка таких называла бухгалтерами. Говорила, они вечно сводят баланс между хорошими, по их мнению, делами, и случайными проступками, в надежде, что их с Господом подсчеты сойдутся. Я знаю, Лера. Но какова бы не была причина их щедрости, надо пользоваться ею. Рано или поздно все к нам возвращается: и хорошее, и дурное.

– Да? – иронично вопросила я, присаживаясь рядом. – И чего же мы с тобой, скажи на милость, сделали такого плохого, что нас так наказывают? Признайся, Слава, может, ты убил кого-то, а я о том не знаю? Просто иначе у меня никаких объяснений не находится.

– Думаешь, у меня они есть? – снимая первый оладушек со сковороды, впервые за утро посмотрел на меня Доброслав. – Думаешь, мне самому не интересно: почему именно я, почему сейчас, почему так? Может, какой-то из моих предков нагрешил. Или я сам в прошлой жизни был плохим человеком. Никто нам с тобой не ответит. Это то же – сведение счетов, то же своего рода игра кто кому должен. Почему, за что? А если ответ прост: без причины, просто так, тебя это устроит?

– Полагаешь, нам просто не повезло?

– Если и так, если не повезло… Но опять же: если какой-то шутник бросил кости и они вот так выпали, тебе станет от этого легче? Не-а. Почему-то мы привыкли все хорошее воспринимать, как должное. А когда какая-нибудь гадость обрушивается, сразу начинаем копаться: с чего бы это? В себе копаемся, на небеса косо смотрим. А может, не надо? Может, надо просто вот взять и начать радоваться.

– Чему?

Муж подцепил на вилку второй оладух и, смачно откусив сразу половину, прошамкал:

– Как шему? Вот, шыра принешли. – Прожевал, проглотил. – Утро какое чудное, да и я еще не умер. Разве нет поводов?

– Издеваешься? – От хорошего настроения не осталось и тени. – Как ты можешь об этом так спокойно говорить? Как?

– А как я должен? Заливаясь слезами? «О, боги, я умираю… час мой пробил, а я еще не встретил свою тридцать первую весну…» Так, что ли? Лерик, перестань. Иногда мне кажется, будто это в твоей голове что-то сломалось. Какой-то приемник или передатчик, отвечающий за правильное преобразование сигнала. Ты все воспринимаешь в черном цвете.

– А у тебя перед глазами одна сплошная радуга и единороги! – не удержалась я от гневного восклицания. – И все-то у тебя замечательно, и все-то превосходно, и, вообще, нам только и остается, что скакать от радости! Слава, я понимаю… ты пытаешься не пасть духом. Это прекрасно. Но… почему вместо облегчения я чувствую, будто надо мной собираются тучи, и вот-вот шарахнет молнией? Если тебе страшно, просто скажи об этом. Я ведь не осуждаю тебя. Не говорю: «Ты должен с достоинством переносить страдания». Прошу, поговори со мной…

– Я и говорю! – взвился мужчина. – Я говорю, но ты меня не слышишь! Мне осталось несколько месяцев, и вместо того, чтобы прожить их нормально, я постоянно только и думаю о том, как ты страдаешь! Да, мне страшно. Любому было бы страшно. Но меня страх не превратил в безмозглую курицу.

– Хочешь сказать, что меня – превратил? – в свою очередь завопила я.

– Нет… Ты опять не о том! Я устал, Лера. Устал переживать. Устал размышлять… обо всем этом. Двадцать четыре часа в сутки. О своих разъедаемых какой-то дрянью мозгах, о том, что скоро не смогу слышать или ослепну, или стану ходить под себя. Просто не хочу. Это не значит, что я опустил руки. Или что перестану бороться вместе с тобой. Знаешь, что хорошего в моей болезни? Иногда в голове все настолько перепутывается, так странно переплетается, и ничего не остается. Ни горя, ни обид… Это как полет, как сон… Я ощущаю себя ребенком или подростом. Мое прошлое теряет надо мной власть, и впереди оказывается такой простор еще непрожитой жизни. Словно… когда просыпаешься рано, в сумерках в выходной день и понимаешь: у тебя есть еще два, три часа, которые ты можешь потрать, как угодно. И тебя охватывает такое чувство такого всемогущества!

Доброслав замолчал, подтянул к себе миску с тестом и принялся сосредоточено выкладывать новую партию оладушков. Только покончив с этим невероятно важным делом, он совсем иным тоном продолжил:

– А потом я