Укушенная - Джордан Стефани Грей

на свою ногу, я понимаю, что клетка, в которой я нахожусь — в которой находится моя сила, — начала трескаться, и моя ярость… моя ярость — это разрушительный удар.

— Это… это твоя вина, — рычу я на Сина, который в тревоге морщит лоб.

И я толкаю его.

Я толкаю его достаточно сильно, чтобы он отшатнулся, но я не даю ему возможности заговорить. Я поворачиваюсь, чтобы помочь остальным — выжившим. Каликсу. Порции. Лире. Королеве. Хотя они всё ещё пытаются сражаться, волки постепенно оттесняют их на середину поляны. Их взгляды встречаются с моими, когда я бросаюсь вперёд, чтобы занять своё место среди своего двора.

— Ванесса! — раздаётся у меня за спиной голос Син. — Ты не понимаешь…

— Лжец, — шиплю я сквозь зубы. Потому что я действительно понимаю. Я точно знаю, кого винить. Каликс встречается со мной взглядом и, кажется, тоже понимает — его золотистый взгляд наливается яростным красным, и на этот раз он остаётся таким.

Альфа.

Я содрогаюсь от осознания этого. Конечно, альфа. У волка, убившего Селесту, были красные глаза. Его глаза. Должно быть, он их как-то прятал. Но… всё это кажется таким незначительным сейчас, когда королева Сибилла в замешательстве поднимает свои когтистые руки. Сдаваясь. Её волосы падают на глаза, а пот и кровь прилипли чёрными прядями ко лбу. К носу. Она похожа на корабль, разбитый волной. Растрёпанная и сломленная. Гнев всё ещё звучит в её голосе, когда она пытается шагнуть навстречу Сину. Когда волки, рыча, преграждают ей путь, в её обсидиановых глазах появляется подозрение.

— Синклер, сынок…

— Не называй его так. — Из-за деревьев выходит женщина, и стая злобных волков опускается на задние лапы. Они кланяются.

Моё сердце, наконец, замирает.

Эта женщина похожа на королеву, её точёные черты лица подчёркнуты знакомой проницательной гримасой, но более того… я знаю её. Моё зрение сужается при виде её знакомого лица, и сквозь него пронизывает жгучая боль в голове. Я чуть не сгибаюсь пополам от шока, но Каликс поддерживает меня свободной рукой.

Эти тёмно-серые глаза следят за движением, бурлящим, как шторм в Атлантике.

Женщина поднимает забытую корону, лежащую рядом с изуродованным трупом — как я понимаю, Эрика — и надевает её себе на голову. Вытягивает шею, словно пытаясь приспособиться к её огромному весу, прежде чем снова найти меня. Она улыбается, обнажая острые белые клыки.

Женщина из подземелья.

Однако, она — не человек, не какая-то несчастная жертва пыток королевы, потому что Синклер Севери неохотно встречается с ней взглядом и подходит ко мне, говоря:

— Привет, мама.

46

— Мама? — эхом вторю я.

Меня охватывает смятение. Товарный поезд проносится сквозь моё тело и разум, уничтожая то, что осталось.

Мама…

Это невозможно. Синклер — сын королевы Сибиллы Севери. Он… он…

Лжец, у меня внутри всё дрожит. С тех пор, как он укусил меня, он был не кем иным, как лжецом и предателем.

И всё же, даже когда я думаю об этом, мне кажется, что это несправедливо. Он защищал меня. Он заботился обо мне. Я смотрю на него — на парня, который чуть не стал моим женихом, — и он хмурится в ответ.

— Ты ещё не могла знать. — Он приближается медленно. Осторожно. Волки расступаются перед ним без колебаний. — Я хотел рассказать тебе. Я хотел, чтобы ты всё знала, но… она сказала, что ты не готова к этому.

— Она — его мать, — говорит женщина, направляясь к нам в хлопковом свитере и джинсах. Современная одежда противоречит короне и царственной манере, с которой она держится. Это почти рисует менее опасную картину, пока она не облизывает свои клыки. — Привет, Ванесса, дорогая. Меня зовут Кора Севери. Я так рада снова тебя видеть.

Нет.

Кора Севери.

О боже, нет.

Я проглатываю приступ тошноты. Предательница крови. Мать Каликса. Я смотрю на Каликса широко раскрытыми глазами. Его руки безвольно опускаются, и Порция, не удержавшись на ногах, падает в грязь и кровь. Остатки резни забрызгивает руки и пачкает её прозрачное белое платье, когда садится в них, дрожа. Каликс не замечает её ужаса. Он не замечает ничего, кроме женщины — Коры, своей матери.

— Мама? — спрашивает он, и его голос срывается на этом слове, выдавая почти два десятилетия боли и травм.

Однако Кора смеётся, и этот лай настолько лишён юмора и эмоций, что звучит совершенно нечеловечески.

— Нет. — Она бросает взгляд на королеву Сибиллу и спрашивает: — Ты хочешь рассказать им, сестра? Или это сделать мне?

— Нет, — выплёвывает Сибилла. — Ты мертва. Я оставила тебя умирать.

Син поворачивает к ней голову, и в нем раздаётся рычание.

Кора улыбается, что свидетельствует о его очевидной преданности и непоколебимом послушании, и моё сердце замирает. О, Син. Мне хочется придушить его. Я хочу причинить ему боль.

— Да, ты бросила меня, но я не умерла. Ты думаешь, что твоё предательство было неожиданным? Ты жаждала моей короны с того момента, как поняла, что значит для тебя быть младшей. Сибилла Запасная. — Глаза Коры темнеют. — Когда я обрела маленький проблеск счастья, я поняла, что ты украдёшь его у меня.

Губы Сибиллы приподнимаются, обнажая два острых клыка, с которых капает кровь.

— Ты украла его у самой себя. Ты убила своего возлюбленного.

— Мне было наплевать на моего возлюбленного-человека. Он был никем для меня, — рычит Кора. «Ложь», думаю я, чувствуя, как горячая магма охватывает моё сердце. Она лжёт. Но в её глазах нет ни капли сожаления или печали. Её ноздри раздуваются. — Ты изгнала меня, полагая, что сможешь заставить меня стать Одиноким Волком, но я этого не сделала. — Кора поднимает руки, будто дирижирует великой симфонией, и её странная стая поднимается. Теперь, когда битва утихла, я вижу больше несоответствий в их трансформации. Разные конечности. Скрюченные пальцы вместо когтей. Сморщенные, узловатые шипы. Они… трансформировались. Оказавшись между человеком и чудовищем. — Я всего лишь создала семью, которая не бросила бы меня.

Я задыхаюсь.

Укушенные люди… Селеста.

Это сделала Кора. Она укусила их. Она покусала их всех. Я перевожу взгляд со стаи волков на злобный хмурый взгляд Коры, и внезапно отсутствие человечности обретает смысл. Она пожертвовала своей душой.

— Син, — шепчу я, слова срываются с онемевших губ, — что ты наделал?

Вместо ответа он в отчаянии протягивает ко мне руку, его охватывает страх. Настоящий, осязаемый ужас от собственных действий. Но Кора подходит к нам и отводит эту руку, притягивая его к себе.

— Сынок, — говорит она. — Ты сделал