Знак обратной стороны - Татьяна Нартова

еще пять-семь минут, как бегуну, чтобы отдышаться, понять, что можно уже остановиться. Она присела рядышком, отмечая на лице друга новые морщинки, а в густых темных волосах – еще несколько седых. Надо закрыть эту комнату, а потом сломать замок. А еще лучше предварительно все тут перекрасить, а картину просто-напросто сжечь. Это подло – лишать человека его сущности, но смотреть на страдания Романа цыганка больше не могла.

Спустя десять минут художник вышел из пенала. Его рубашка промокла насквозь, а руки ходили ходуном как у алкоголика с многолетним стажем или паркинсоника. Лала молча указала на дверь в ванную, не отрываясь от своего занятия – тщательной очистке мандарина от белесых «ниточек». На друга она едва взглянула, не задав даже короткого вопроса.

Горячая, а потом ледяная вода привели Сандерса в относительный порядок. По крайней мере, он больше не чувствовал себя держащимся за отбойный молоток. Предусмотрительная подруга позаботилась о чистой одежде, так что из ванной Роман вышел приятно пахнущим и сносно функционирующим членом общества, а не потной старой развалиной.

На столе в гостиной уже стояла глубокая тарелка с куриным бульоном. Лала отчего-то считала это нехитрое блюдо едва ли не волшебным зельем от всех недугов. И хоть художника сейчас мутило от одной мысли о еде, но несколько ложек бульона он обязан был проглотить хотя бы из уважения к труду подруги. А та отложила очередной мандарин и, захватив небольшую жестяную коробочку, зашла Роману за спину. По комнате поплыл аромат эвкалипта, мяты и чего-то солоновато-пряного, что прочно ассоциировалось у Сандерса с высокими соснами на берегу холодного северного моря. Висков коснулись чуткие пальцы. Синтетические лекарства Лала не очень-то жаловала, хотя и не отказывалась их принимать, если совсем прижимало. Но больше она доверяла народным средствам: всяким отварам, бальзамам и таким вот растиркам. Боль действительно, немедленно начала отступать, хотя даже моргать еще было тяжеловато.

– И как? – лишь втерев первую порцию, спросила женщина. Уточнять, что она имеет в виду, не требовалось.

– Видение изменилось…

– Что на этот раз? Ты успеешь его спасти?

– Нет. – Роман выловил кусочек моркови, долго рассматривал его, словно какую-то диковину, потом вновь опустил в свободное плаванье. – Зато я знаю, по чьей вине Даня умрет.

Решетка камина

Символ правой руки. Содержит в себе элемент запрета. Обозначает же обычно непринятие или непонимание человеком моральных норм или правил, принятых в обществе, ибо его личная система табуирование гораздо шире. Обычно пишется спокойными холодными тонами, чтобы ослабить воздействие, «сдвинуть» границы к норме.

1/13

Среди прочих у моей матери есть одно выражение, смысла которого я до сегодняшнего дня не совсем понимала: «Если подошва толстая, то и гвоздь не заметишь, а разувшись, и травой порежешься». Много раз спрашивалось, причем здесь трава и гвозди, но ответа не получалось. Мать обычно лишь многозначительно ухмылялась и произносила что-то вроде: «Дорастешь – сама узнаешь, что почем и где обвесят». Где она набралась всего этого – понятия не имею, но ее слова были недалеки от истины.

Раньше я не задумывалась, а каково это в нашем городе передвигаться не на машине, и не на своих крепких двоих, а на инвалидной коляске. Оказалось, невероятно сложно. Наш городишко совершено неприспособлен для жизни людей с ограничениями. Забудьте о специальных такси, забудьте о подъемниках в социальных учреждениях. И скажите спасибо, что кое-где хоть пандусы есть. И то, сделанные не для инвалидов, а для мамаш с малышами.

У нас в подъезде и такой малости не было. Так что пришлось дяде Алику тащить Славку на руках, а мне, на своем горбу – огромную коляску. Потом, у лифта вновь ставить ее на пол и сажать мужа. К чести Доброслава, он терпеливо перенес все процедуры, хотя было видно, насколько это ему неприятно.

Супруг старался максимально отстраниться от происходящего, лицо его не выражало ничего, кроме вселенской усталости. Полторы недели в больнице, капельницы, обследования, новые заборы ликвора и томограммы, лишь подтвердившие то, что и так давно стало для нас очевидным: Слава не будет таким, как прежде больше никогда. Болезнь подобно затаившемуся в высокой траве хищнику неожиданно выскочила и свалила здорового тридцатилетнего мужчину.

Только на третий день после его госпитализации, мужа перевели из реанимации в обычную палату. Едва увидев меня, Доброслав принялся извиняться, клясться, что такое больше не повторится. Он был не в себе, он не владел своими мыслями. Я права, я сотню раз права во всем.

– Это было глупо… но этот козел вывел меня из себя, – добавил Слава.

– Какой еще козел? – не поняла я.

– Так Шурка, – часто-часто заморгал муж. – Он же приставал к тебе, Лерик. Я просто не мог на это смотреть.

Не вся, но один отрезок нашей жизни скоростным поездом пронесся у меня перед глазами. В первый же месяц после замужества между мной и Славой случилась самая крупная размолвка, а все по вине некого Александра Щитова, которого знакомые звали просто Шуриком. Чем-то он, действительно, походил на всеми любимого Гайдаевского персонажа: круглые очки, светлые волосы. Только вот обаянием Демьяненко в нем не было вовсе, зато имелась дурная привычка скверно шутить и делать странные намеки замужним женщинам. За что и поплатился Щитов, лишившись двух зубов в драке с моим благоверным.

– Слава, скажи мне, какой сейчас год? – осторожно, чтобы не напугать любимого, начала я. – Просто скажи.

Кажется, мой вопрос сработал. Лицо Доброслава на какой-то миг вытянулось, а потом он закрыл его руками и зарыдал. Он всхлипывал добрых минут пять, прежде чем собрался и уже совсем иначе, осмысленно, посмотрел на меня:

– Лера, как я здесь оказался? Я ни черта не помню.

– Успокойся, – присаживаясь рядом на краешек койки, попросила я его. – Ничего страшного не произошло. Мы просто вышли вечером прогуляться. Тебе стало плохо, ты упал… Я вызвала скорую…

– Что-то было еще. – Славкины брови собрались у переносицы. – Что я натворил?

– Да ничего ты не натворил! – наверное, слишком эмоционально воскликнула я. – С чего ты вообще взял, что что-то натворил?! Ерунда какая… Ладно, меня и так пустили сюда всего на минуту. Отдыхай, набирайся сил. Я еще заеду к тебе вечером, привезу кое-что.

Это был самый натуральный побег. Глупый и малодушный. Но когда вечером я вернулась в палату, Слава ни словом не напомнил о предыдущем разговоре. С преувеличенным энтузиазмом набросился на домашнюю котлету с пюре, потом с повышенным вниманием выслушал последние известия от зашедшего врача.

Прогнозы были