Израненные альфы - Ленор Роузвуд
— Ах, богиня, ты проснулась, — бормочет Ворон голосом, полным облегчения. Он выпрямляется в кресле, слегка морщась, когда шея протестует против движения.
— Сколько я спала? — хриплю я; голос звучит так, будто я полоскала горло гравием.
Ворон потягивается.
— Двенадцать часов, плюс-минус.
— Двенадцать… — стону я, падая обратно на подушку. — Боги.
От этого звука единственный глаз Гео распахивается с бдительностью того, кто привык просыпаться от опасности. Он мгновенно фокусируется на мне, затем хмыкает, убирая руку с оружия, которое сжимал во сне.
— Спящая красавица проснулась, — бормочет он хриплым спросонья голосом. Его взгляд скользит к Николаю, который остается единственным всё еще без сознания в ногах моей кровати. — Удивлен, что ты вообще в вертикальном положении после вчерашнего.
— Скорее под прямым углом, — говорю я, наклоняясь вперед. — Что случилось вчера ночью? Я мало что помню после…
После того, как узнала правду об Азраэле. После того, как почувствовала, что землю снова выбили у меня из-под ног.
Уголок рта Гео дергается вверх.
— Уверен, что не помнишь. Ты влила в себя достаточно бухла, — он шевелится, разминая свое массивное тело. — Но вот краткий пересказ. Ты была на моем пилоне, трясла своей…
Он обрывает фразу со свистящим звуком, когда локоть Ворона встречается с его ребрами.
— Я рад, что ты проснулась, — гладко говорит Ворон, игнорируя испепеляющий взгляд Гео. — Ты голодна? Я мог бы приказать принести что-нибудь.
Простое упоминание еды вызывает в моем желудке бурный бунт.
— Пожалуйста, не говори о еде, — я едва не давлюсь рвотным позывом, прижимая руку ко рту.
Ворон сочувственно кривится и подходит, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются, ощупывая мой лоб с удивительной нежностью.
Меня поражает осознание того, что я должна была бы ощетиниться от непрошеного прикосновения альфы. Любого альфы, кроме Азраэля. Эту реакцию я взращивала годами, пока со мной обращались как с собственностью, вещью, которую можно трогать и передавать по кругу. И всё же с Вороном прикосновение не вызывает у меня желания огрызнуться. Оно ощущается… странно приемлемым. Даже приятным.
И у меня складывается отчетливое впечатление, что, несмотря на то что я была пьяна в стельку прошлой ночью, никто из этих альф на самом деле не прикасался ко мне неподобающим образом. Рыцарь бы этого не допустил, конечно — единственное, что я полностью понимаю в нем, так это то, что его защитные инстинкты непоколебимы, когда дело касается меня, — но у меня чувство, что они даже не пытались.
Это… ново для альф. И по-своему пугающе. Потому что это значит, что я начинаю им доверять, а доверие всегда вело только к боли.
— Я сварганю одну из своих похмельных бомб, — заявляет Гео, поднимаясь на ноги с удивительной ловкостью для такого громилы, как он.
— Что такое похмельная бомба? — спрашиваю я настороженно. — Звучит отвратительно.
Ухмылка Ворона не внушает уверенности.
— О, так и есть. Но работает как по волшебству.
— Мне нужен душ, — бормочу я, чувствуя себя грязной и растрепанной. Мысль о том, чтобы постоять под горячей водой — едва ли не единственная привлекательная вещь в моей вселенной прямо сейчас.
— Ванная вся твоя, — говорит Ворон, указывая на дверь в смежную комнату. — Не торопись.
Я киваю, слегка касаясь кончиками пальцев широкого плеча Рыцаря, проходя мимо него в ванную. Я стараюсь не двигаться слишком быстро. Ноги дрожат, как у новорожденного жеребенка, но мне удается добраться до ванной без посторонней помощи.
Я ловлю свое отражение в зеркале и морщусь. Волосы спутались в колтун, лицо бледное и осунувшееся. Я выгляжу как подогретый труп.
Стянув с себя помятую одежду, я встаю под душ и включаю воду настолько горячую, насколько могу вытерпеть. Пар поднимается вокруг меня, и я закрываю глаза, позволяя струям бить по коже, пока намыливаюсь мылом, которое «одолжила» у Ворона.
Пока я стою там, воспоминания пульсируют, как воспаленные раны. Предательство Азраэля. Отчаянная потребность забыть, хотя бы на мгновение, что мужчина, которому я отдала свое сердце, лгал о чем-то настолько фундаментальном. Я смутно припоминаю, как ввалилась на сам черный рынок; свет и звуки перегружали мои чувства.
И танцы. О боги, неужели я действительно танцевала в том злачном клубе на липком пилоне перед кучей незнакомых улюлюкающих альф?
Почему он был таким, блять, липким?
Я быстро моюсь, стараясь не зацикливаться на спутанных воспоминаниях. Когда я наконец выхожу, завернутая в пушистое полотенце, я чувствую себя немного более человеком, хотя пульсирующая головная боль сохраняется.
Вернувшись в спальню, я обнаруживаю, что Ворон заправляет постель так, будто ему за это будут ставить оценку. Николай всё еще свернулся в ногах кровати, совершенно не потревоженный активностью вокруг него. Пока я смотрю, Ворон бесцеремонно сталкивает Николая с края, чтобы разгладить одеяло. Николай приземляется на кучу пледов на полу с глухим стуком и испуганным ругательством на вриссийском.
— Какого хрена? — рычит Николай, моргая на Ворона с замешательством, которое быстро перерастает в раздражение.
— Доброе утро, солнышко, — щебечет Ворон с фальшивой бодростью. — Спящая красавица проснулась, а постель нужно было заправить.
Взгляд Николая перескакивает на меня; его глаза расширяются так, будто я только что вошла в комнату в бальном платье, украшенном довоенными кристаллами, а не в полотенце. Выражение его лица едва заметно меняется, глаза темнеют, прежде чем он скрывает это за своей обычной сардонической маской.
— Ты мокрая, — говорит он прямолинейно.
— Да, для тебя это, должно быть, знаменательное событие, — говорю я голосом, сочащимся фальшивой сладостью. — И наверняка самое близкое к понятию «мокрая омега в твоей постели», что тебе когда-либо светит.
Раздражение вспыхивает в его здоровом глазу, приглушенное остатками сонливости.
— Не знаю, в диспетчерской вышке ты казалась довольно возбужденной.
Мое лицо вспыхивает скорее от раздражения, чем от смущения, и мне требуется всё самообладание, чтобы не запустить в его голову ближайшим предметом. Ближайшим предметом оказывается лампа. Единственное, что меня действительно останавливает — это нежелание слушать, как Гео пиздит о какой-нибудь мудреной истории происхождения, которую ему впарил парень, продавший эту чертову штуку.
Вместо этого я гордо шествую мимо него к шкафу, где висит большая часть подарков Ворона.
— Пойдем, ты, наглый скот, — бормочет Ворон, хватая Николая за затылок. — Дадим ей немного уединения.
— Ау! Отвали, — огрызается Николай всю дорогу до коридора, словно дворовый кот, ищущий драки.
Я игнорирую их перепалку, перебирая одежду, пока не нахожу что-то подходящее — пару мягких черных легинсов и объемный свитер глубокого синего оттенка. Собрав их в охапку, я ухожу за
