Психо-Стая (ЛП) - Роузвуд Ленор

Смех вырывается у меня прежде, чем я успеваю его сдержать.

— Критикуешь даже сейчас?

— Старые привычки, — просто отвечает он, беря сигару пальцами и изучая её тлеющий кончик.

Его поведение выводит меня из себя. Такое чувство, будто он не просто ожидает смерти сегодня, а предвкушает её. Приветствует смерть с распростертыми объятиями, как старого друга. Зачем еще ему надевать парадную форму? Неужели все эти ловушки в поместье были нужны только для того, чтобы он знал, где именно мы находимся?

Он никогда не боялся смерти. Единственное, чего он боится — это позор.

— Мы хотели оставить лучшее на десерт, — говорю я, держа дробовик нацеленным ему в грудь, пока Призрак заходит с фланга. Джаз продолжает литься из фонографа в углу; нежная мелодия резко контрастирует с напряжением, искрящим в воздухе.

Отец сухо смеется и аккуратно тушит сигару в хрустальной пепельнице.

— И вы, полагаю, думаете, что победили? — спрашивает он тем самым знакомым покровительственным тоном, от которого я раньше невольно вздрагивал. — Что под вашим руководством у Райнмиха будет какое-то славное будущее?

— У меня нет интереса к власти, — сухо отвечаю я. — Но хуже, чем сейчас, быть не может.

Тогда он поднимает взгляд на меня — по-настоящему смотрит, возможно, впервые в моей жизни. Его холодные глаза изучают моё лицо, словно он пытается его запомнить. А может, он только сейчас увидел во мне мужчину, а не разочаровавшего его ребенка.

— Ты действительно в это веришь? — спрашивает он, откидываясь в кожаном кресле. — Думаешь, если разрушить всё, что мы построили, мир станет лучше? Стабильнее?

— Стабильнее для кого? — требую я ответа, и мой палец напрягается на спусковом крючке. — Для альф? Для Совета? А как же все остальные, кому приходится жить под вашей тиранией?

— Порядок требует жертв, — говорит он просто, словно объясняет что-то ребенку. — Структура требует…

— Избавь меня от риторики, — обрываю я его. — Я слышал это сотни раз. Но знаешь, чего я ни разу не слышал? — Я делаю шаг ближе, мой голос падает до опасного шепота. — Извинений. За то, что ты сделал с нами. С Призраком.

Глаза отца скользят туда, где в тенях высится мой брат, чье искалеченное лицо скрыто под маской.

— Извинений? — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. Будто он впервые в жизни вообще допустил такую мысль. — Перед этой тварью?

Я закипаю от его слов, взводя затвор дробовика, но прежде чем я успеваю отреагировать, генерал поднимается на ноги. Я готовлюсь к тому, что он потянется за пистолетом на столе. Когда он этого не делает, я вижу, как его губы кривятся в той самой знакомой жестокой ушмылке.

— Извинений, — повторяет он, и его голос сочится презрением. — Что ж, я извинюсь… за то, что не прикончил его тогда, когда была возможность.

Призрак вздрагивает, в его голубых глазах вспыхивает боль.

— Я думал, он будет полезен, — продолжает отец, подбирая каждое слово так, чтобы нанести максимальный урон. — Оружие, чтобы бросить тебе вызов, чтобы сделать тебя сильнее. Но в итоге… — Он пренебрежительно машет рукой в сторону Призрака. — Просто еще один неудачный эксперимент.

Мой палец давит на спуск.

— Заткнись.

Но он не закончил. Этот холодный голубой взгляд впивается в мои глаза с лазерной точностью.

— Но ты… — говорит он, и его голос падает до опасного шепота. — Ты — моё величайшее разочарование.

Смех пузырится у меня в груди прежде, чем я успеваю его остановить.

— Это самое доброе, что ты мне когда-либо говорил, — отвечаю я ему, и я говорю это искренне. — Потому что это значит, что я стал всем тем, чем не являешься ты.

Гнев и гордость одновременно вспыхивают в его глазах. Но прежде чем я успеваю это осознать, его рука тянется к одной из медалей на груди, пальцы касаются тисненого орла.

— Тогда умри, зная, что ты проиграл, — рычит он, нажимая скрытую кнопку.

Взрыв сотрясает кабинет, отбрасывая нас в стороны. Книги градом сыплются с полок, воздух наполняется едким дымом. В ушах звенит, но когда я выбираюсь из-под обломков, я думаю только о брате.

Когда дым начинает редеть, я замечаю его. Он прижал нашего отца к тому, что осталось от стола; в груди у него рокочет низкий рык, а массивная ладонь сомкнулась на горле старика. Вопреки всему, фонограф продолжает играть — мягкий джаз звучит искаженно и надтреснуто от жара, зациклившись на пике финальной песни.

Но что-то не так. Рука Призрака дрожит.

— Не можешь, правда? — хрипит отец; жестокая улыбка всё еще играет на его губах, даже когда хватка Призрака становится такой сильной, что его лицо багровеет. — Всё тот же жалкий, бесполезный щенок, которого я нашел в лесу. — Он издает горький смешок, переходящий в надрывный кашель, но яд в его голосе не иссякает. — Монстр с совестью. Надо же.

Я наблюдаю за борьбой в глазах брата. Боль. Ярость.

— Призрак, — тихо зову я, пробираясь через обломки и подбирая дробовик там, где он упал у остатков стены. Я ни на секунду не свожу с них глаз. — Отпусти его.

Его голубые глаза встречаются с моими, и я вижу в них немую мольбу. Он не хочет быть монстром, которого из него пытался вырастить отец. Не хочет доказывать его правоту. А может, какая-то часть его всё еще любит человека, в котором он так отчаянно хотел видеть отца. Что ж, это точно не про меня.

Я вижу, как в глазах отца вспыхивает тот самый знакомый жестокий огонек, когда он смотрит на Призрака. Даже с рукой сына на горле он умудряется скривить губы в той издевательской усмешке, которую я помню с детства.

— Сделай это, — хрипит он; голос сорван, но всё еще полон презрения. — Сделай это, ты, гребаный бесполезный зверь!

Слова эхом разносятся по задымленному кабинету. Даже сейчас отец плюет смерти в лицо, пытаясь заставить моего брата поступить так, как он хочет. Быть тем, кем он хочет. Но это не работает. Массивные плечи Призрака дрожат, хватка слегка ослабевает.

Он не может этого сделать. И он не должен. Он не монстр — в отличие от меня.

— Отпусти! — кричу я Призраку, и он подчиняется в самый последний миг.

Выстрел из дробовика в замкнутом пространстве оглушает. Кровь и остатки мозга заляпывают уцелевшие книги на полках позади того места, где только что была голова нашего отца. Почему-то мне кажется, что безголовый обрубок шеи отца будет куда более приятным воспоминанием, чем та жестокая ухмылка.

Призрак шатается, отступая назад; кровь забрызгала его маску и снаряжение. Его голубые глаза широко распахнуты от шока, когда он переводит взгляд с трупа отца на меня. Замешательство в его взоре заставляет моё сердце сжаться.

Я медленно опускаю дымящийся дробовик, мой голос звучит тише, чем я ожидал.

— Я не шутил тогда.

Призрак просто смотрит на меня, замерев на месте. Кровь капает с него на дорогой ковер, пока финальная песня на пластинке тянется — искаженные ноты звучат призрачно, заполняя странно притихшую комнату.

Я сокращаю расстояние между нами, убираю дробовик в кобуру за спиной и кладу руку на плечо Призрака.

— Ты не выбирал ничего из этого, — твердо говорю я ему. — И не тебе было ставить точку. Никаких больше убийств. С тебя хватит.

В глазах Призрака проступает понимание, а следом за ним — что-то еще. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, он сгребает меня в сокрушительное объятие.

Его руки как стальные обручи, он сжимает так сильно, что я едва могу дышать. Но мне плевать. Я обхватываю его в ответ с такой же силой. Мы никогда раньше этого не делали. Никогда не позволяли себе такой уязвимости друг с другом.

Трудно дышать, но это… хорошо. Ловлю себя на мысли: надеюсь, призрак старика задержится здесь подольше, чтобы у него случился инфаркт от этой картины.

— Пойдем, брат, — говорю я, наконец отстраняясь. — Пора забирать нашу девочку.

Эпилог

АЙВИ