Елена Грушковская - Человек из пустыни

— Неужели так бывает? — засмеялся Джим. — Право же, это очень необычно. Вы опровергаете все мои представления о юристах!

— Разумеется, если бы я просил такого вознаграждения от всех своих доверителей, я бы не смог прокормиться, — сказал г-н Пойнэммер шутливо. — Боюсь, некоторые из моих особенно прижимистых клиентов могли бы вам сказать, что я беру дороговато за свои услуги. Не так уж я бескорыстен, ваша светлость, и я мог бы скорее подтвердить все ваши представления о нашем сословии, нежели опровергнуть.

Мягкие лапки ловкого слуги закона так ласково сжимали руку Джима, а в его глазах было такое преданно-грустное выражение, что Джим был уже готов заподозрить его в нежных чувствах, но г-ну Пойнэммеру пришлось выпустить его руку, потому что в комнату ворвался взволнованный Илидор, сопровождаемый Марисом. Увидев его бледное лицо и сверкающие глаза, Джим всем своим нутром ощутил ледяное прикосновение ужаса, разом отнявшее у него все силы. Илидор был так взволнован, что ничего толком не мог сказать, только воскликнул прерывающимся голосом:

— Пузырёк… Лейлор! Папуля… Лейлор!

Джим почувствовал, что оседает на пол: ноги просто не могли выдержать веса его собственного тела. От падения его удержал г-н Пойнэммер, подхвативший его с молниеносной быстротой.

— О, ваша светлость, что с вами?

С его помощью Джиму удалось опуститься в кресло, а Марис обрушился на Илидора:

— Что ты наделал!.. Надо было доверить это мне, я бы сделал это лучше! Или сначала самому успокоиться, а потом говорить!..

Илидор, увидев, что наделало с Джимом его слишком взволнованное появление, воскликнул:

— Папуля, нет, нет! Ты не так понял… Пузырёк… он… Он очнулся!

— Что?.. Что?.. — пролепетал Джим. Он был готов скорее поверить в смерть Лейлора, чем в его выздоровление, и эта радостная новость даже не сразу дошла до его сознания. — Он… не умер?

— Да нет же, папуля, нет! — засмеялся Илидор. — Он открыл глаза и пошевелил руками! Он пришёл в себя!

Г-ну Пойнэммеру показалось, что Джим сейчас потеряет сознание — так ослабела его рука, которую г-н Пойнэммер обеспокоенно сжимал в своих.

— Ваша светлость! — воскликнул он испуганно.

Но Джим, вместо того чтобы повалиться без чувств на спинку кресла, вдруг обвил руками шею слуги закона и влепил ему в губы такой сочный поцелуй, что тот сначала ошеломлённо вытаращил глаза, а потом блаженно зажмурился и припал на колено. Марис звонко засмеялся. Джим, откинувшись в кресле, закрыл лицо руками, и сначала было неясно, плачет он или смеётся. Когда его руки упали на колени, все увидели его залитую слезами улыбку. Смущённый г-н Пойнэммер поглаживал ладошкой голову: такого «вознаграждения» он явно не ожидал, но невооружённым глазом было видно, как оно ему понравилось. Он был бы не прочь получить ещё, но ему пришлось довольствоваться одним поцелуем. И он вышел из положения, сказав:

— Я чрезвычайно счастлив присутствовать при сем радостном событии, ваша светлость. Я желаю вашему младшему сыну скорейшего выздоровления и, если вы не сочтёте это за дерзость с моей стороны, я пришлю цветы.

Ответом ему была затуманенная слезами улыбка.

Не было больше ни ущелья, ни долины, ни белого города, была прозрачная крышка, сквозь которую виднелась белая комната. Ещё его оплетали какие-то трубки и провода, которые мешали, и Лейлор, подняв слабую руку, оторвал их от лица, вытащил из горла гофрированный шланг. Сразу на разные голоса тревожно запищали какие-то аппараты, а крышку подняли, и Лейлор увидел над собой два взволнованных, сияющих радостью лица. Видел он почему-то смутно, черты этих лиц расплывались перед глазами, но один из тех, кто склонился над ним — он и снял крышку, — был коротко стриженый, светлоглазый, в серебристо-серой жилетке и белой водолазке, а другой — с роскошной шевелюрой янтарного оттенка.

— Пузырёк! Солнышко моё! — взволнованно воскликнул первый, снимая с головы Лейлора какой-то шлем с проводами. — Ты меня видишь, родной мой? Узнаёшь? Это я, Илидор!

Примчались какие-то люди в белой спецодежде и шапочках, стали осматривать Лейлора, светить ему в глаза фонариком, а Илидору и тому, с янтарными волосами, приказали выйти. Но те и не подумали повиноваться, они стояли в комнате и махали Лейлору:

— Малыш, мы здесь! Мы с тобой! Мы любим тебя, детка!

Люди в белом стали проводить над Лейлором какие-то тесты, сыпля при этом медицинскими терминами, так что речь их звучала, как тарабарщина. Лейлору хотелось крикнуть: «Хватит меня мучить! Я жив!» — но язык ему не повиновался. Ему мало что повиновалось из частей его тела — только, пожалуй, руки немного шевелились.

Комната стала другой: стены были не белые, а с какими-то голубыми завитками. Лейлор лежал уже не в прозрачной капсуле, а на обычной кровати, с серебристыми бортиками, белым одеялом и двумя тумбочками, на каждой из которых стояло по букету цветов. Видел он намного лучше, а поэтому легко узнал отца, который сидел рядом и держал его руку в своих.

— Лейлор, сынок, ты меня узнаёшь?

«Папа», — хотел позвать Лейлор, но почему-то не мог говорить. Какой-то человек в белом сказал:

— Нужно некоторое время, чтобы речь восстановилась. Его мозг длительное время находился в критическом состоянии, у него может быть повреждён речевой центр.

— Но он меня слышит? — спросил отец, обеспокоенно всматриваясь в лицо Лейлора.

— Полагаю, слышит и понимает, — ответил человек в белом. — Но ответить вам он пока не может.

Отец грустно покивал головой, но в его глазах теплился свет надежды. Дотронувшись рукой до букета слева от кровати, он сказал:

— Это от нас с Илидором, детка. А вон тот букет — это от господина Пойнэммера. Помнишь его? Такой маленький, лысенький, с чёрной прядью на голове. Он передаёт тебе привет и желает поскорее поправиться.

Маленький лысенький человечек в чёрном вскоре появился сам, в сопровождении отца. Он взял руку Лейлора своими маленькими тёплыми лапками и поцеловал. Отец стоял, отвернувшись, и вытирал платочком глаза, и лысенький человечек, увидев это, взял его за плечи и стал ласково нашёптывать что-то успокоительное.

— Вы так добры, господин Пойнэммер, — пробормотал отец.

Потом их сменил Илидор: теперь Лейлор хорошо его видел. Старший брат почему-то был без формы, в гражданском.