Карина Демина - Серые земли-2 (СИ)

…много лет минуло, но разве забыл он вкус чужой крови? И сладость плоти врага… и как боялись они, не смерти, но именно того, что будут сожраны…

— Стой! — взвизгнул Янек.

И клинок опустился.

Прикоснулся к груди.

— Стой или…

Ему не позволили договорить. Всколыхнулась тьма, распласталась по проходу, поглощая кровь, которую столь щедро лил Владислав. Тьма тоже была голодна и дрожала от голода. И тот, кого вела она, ощущал эту дрожь.

Он же, ступив на холодные камни, повторил:

— Стой.

Правда, обращаясь уже не к Владиславу, но к Янеку. И голос этот заставил тварь дрогнуть, отступить, а сам Янек… он был слишком слаб, чтобы удержать клинок. Или тот почуял, что жертва вот — вот выскользнет. Разве можно было допустить подобное?

Больно не было.

Ни на секунду больно не было.

Не соврал… а жаль, быть может, если бы стало больно, Яське удалось бы зацепиться за жизнь. Она ведь хочет жить… очень хочет жить.

И дышать.

А тяжело. Из груди рукоять клинка торчит… и дышать совсем неполучается. Она все равно пробует, но захлебывается чем‑то кислым… и так холодно.

Кто‑то кричит.

Страшно, когда так кричат. Яська заткнула бы уши, лишь бы не слышать этого крика, но на руках ее — холодное железо… холода очень много…

А силы уходят.

С кровью, наверное… куклу так и не купила… чтобы фарфоровая и в платье, как у городской барышни… шляпка, сумочка… у самой‑то никогда ни шляпки, ни сумочки… а медальон, Владиславом подаренный, отобрали… это неправильно, и Яська сама виновата… надо было уезжать, когда возможность такая была. Она осталась.

И вот теперь умрет.

— Тише, любовь моя…

Смешной какой. Разве так говорят? Любовь его… нежить не умеет любить, а люди предают. Кому тогда верить?

— Я долго ее не удержу, — раздался незнакомый голос. — Прощайтесь.

И в этом голосе Яське послышалось… сочувствие.

А Владислав был черен.

Грязен.

И кровью от него пахло.

Не пахло — воняло.

— Прости, — он склонился к самому лицу.

И цепи вдруг ослабли.

— За что?

Его‑то за что прощать, если Яська сама кругом виновата.

— За то, что не уберег…

Нежить не умеет плакать. И на щеках его не слезы — кровь… а почему‑то кажется, что плачет… глупость какая… и дотянуться бы, прикоснуться… проверить, да только сил совсем нет.

— Ты… не мог…

— Должен был.

— Она… сказала… поймает… я боялась, что ты придешь… а она тебя… снова…

Владислав покачал головой.

— Я не совсем то, чем она меня представляет.

— Владислав…

— Потерпи, любовь моя, скоро все закончится.

Яська и сама знает, чувствует. И то удивительно, что она все еще жива.

— Владислав… пожалуйста… поцелуй меня.

— Ты…

— Поцелуй… обидно умирать, так ни с кем и не поцеловавшись… — она облизала сухие губы. — И… и мне жаль… я все не могла решиться, а теперь… я бы и не думала.

Он наклонился к губам, касаясь их осторожно. И собственные его были измараны кровью. А она оказалась вовсе не соленою, как то говорили. И не горькой.

Сладкая — сладкая, как малина.

— Закрой глаза, — попросил Владислав. — И не бойся… пожалуйста, не бойся.

Яська и не боится. Чего? Смерти? Так все ведь рано или поздно… вот и Яськин срок пришел. Но смерть ее тиха, баюкает на волнах. Тело не болью полнится, но странною негой…

— Сколько ты сможешь продержать ее?

Зигфрид пожал плечами.

Минуту.

Десять.

Час. Это место давало силы, но оно было коварно, а потому Зигфрид не мог сказать, когда силы эти иссякнут. Пока есть, он будет держать душу в мертвом уже теле.

Ему было жаль.

— Мне нужно несколько минут. Ты… не станешь мешать? — руки носферата легли на рукоять.

А Зигфрид покачал головой.

Не здесь.

И тьма, сытая, ленивая, окутала ноги его, мурлыча от удовольствия. В утробе ее косматой перекатывались клочья пыли, и страха, и боли, и всего, что только сумела собрать она в этом замечательном месте. Тьме больше не хотелось воевать, она желала ласки, и тянулась к рукам Зигфрида, подставляя колючий хребет. Пальцы вязли в пуховой ее шерсти, которой — Зигфрид понимал это прекрасно — не существовало. Но он все одно гладил тьму.

Слушал.

И на носферата, которого, если по — хорошему, стоило бы уничтожить, глядел искоса.

— Тебе меня не одолеть, — носферат вытащил клинок и наклонился к ране. Кровь выходила толчками, и при каждом тело девушки вздрагивало.

— Как и тебе меня.

— Нам нет нужды воевать, — пальцы носферата вошли в рану, расширяя ее. И если бы не воля Зигфрида, девушка бы закричала от боли.

Но она спала.

Зигфрид надеялся, что не разучился дарить хорошие сны.

— Ты — чудовище.

— Не большее, чем они, — носферат пальцы облизал и зажмурился, а когда открыл глаза, то были они черны. — Вы, люди, слишком часто называете нелюдью тех, кто имеет несчастье отличаться от вас. Тогда как сами порой ведете себя хуже упырей и волкодлаков…

Он склонился над раной, припав к ней ртом.

Пил… и тьма урчала.

Она была напрочь лишена предрассудков.

— Я не отвечаю за всех людей, — Зигфрид присел у треснувшего алтаря. Так было лучше видно.

И ноги скрестил.

Носферат не станет нападать. Тьма была уверена в том, а ей Зигфрид доверял. Во всяком случае, доверял больше, чем кому бы то ни было из плоти и крови.

— Но мой долг уничтожать нелюдей.

— Всех? — носферат взял девушку за шею.

Сердце еще билось.

Хватит ли у нее сил для оборота? Зигфрид читал, что и здоровые люди переносили его не слишком‑то хорошо, порой, невзирая на все усилия носферата, превращаясь не в подобие его, но в низших тварей, полуразумных, ведомых лишь жаждой.

Жаль будет, если девушку постигнет та же участь.

— Нет, — Зигфрид вытащил кошель. — Тех, которые чинят вред людям.

— Я не чиню.

— Ты их убил.

Вампирус покачал головой.

— Они уже не были в полной мере людьми. И… разве некоторые люди не заслуживают смерти?

— Не судите, сказано в Вотановой книге…

— Ежели не имеете на то права, — уточнил носферат.

— А ты имеешь?

Он кивнул.

— Я хозяин этого места… и по праву хозяина предлагаю сделку, — в черные глаза смотреться не следовало. С носферата стало бы заморочить разум, лишить воли, но Зигфрид взгляда не отвел. И носферат, коснувшись измаранной кровью рубахи, продолжил: — Ты поможешь мне сделать так, чтобы она жила. А я… я помогу тебе освободить твоих родных.