Потусторонние истории - Эдит Уортон

– Ух и наемся сегодня на славу!

Внезапно настроение герцогини переменилось; она отошла от стола, попросила подать ей четки и обратилась к Ненче:

– Из-за такой чудесной погоды я совсем забыла о своих обязанностях. Пойду помолюсь перед трапезой.

Она приказала всем выйти и, по обыкновению, заперла за собой дверь, а моя бабушка и ее тетка отправились в бельевую.

Окна бельевой выходили во двор, и бабушка увидала престранное зрелище: сначала по аллее въехала карета герцога (который якобы пребывал в Риме), а за ней, запряженная длинной вереницей мулов и волов, тащилась повозка, на которой возвышалось нечто, очертаниями напоминавшее коленопреклоненную фигуру, накрытую саваном. От этого жуткого вида бедолага остолбенела, а когда очнулась, карета герцога уже успела подъехать к крыльцу. Ненча, завидев процессию, побледнела и выбежала из комнаты. Не на шутку перепугавшись, племянница, то бишь бабка моя, припустила за ней. В коридоре на пути к часовне они наткнулись на погруженного в книгу капеллана; тот поинтересовался, куда это они так спешат. Девчушки ответили, что торопятся доложить госпоже о прибытии герцога, и тогда священник страшно удивился и, ахая и охая на все лады, начал задавать разные вопросы, так что когда он их наконец пропустил, герцог был совсем близко. Ненча добежала до часовни первая и едва успела крикнуть через дверь, что идет герцог, как тот поравнялся с ней, а за ним подоспел и капеллан.

В следующее мгновение дверь распахнулась – и на пороге появилась герцогиня. В одной руке стиснуты четки, на оголенные плечи накинута шаль, сквозь которую они все равно светились, как луна сквозь туман; весь ее облик так и дышал красотой.

Герцог с поклоном взял руку супруги.

– Синьора, не могу вообразить большей радости, чем та, что я испытал, нежданно застав вас во время богослужения.

– А я могла бы испытать радость куда большую, – отвечала та, – если бы ваша светлость продлили ее, уведомив о своем приезде загодя.

– Ожидай вы меня, синьора, – возразил он, – то и тогда вряд ли сумели бы выглядеть более подобающе. Мало найдется дам с вашей красотой и молодостью, готовых прихорашиваться ради поклонения святой так, будто идут на свидание с любовником.

– Синьор, – проговорила герцогиня, – в отсутствие счастья наслаждаться последним мне остается лишь в полной мере довольствоваться первым… Что это?! – воскликнула она, отшатнувшись и выронив четки.

В конце коридора раздался шум – по нему волокли что-то тяжелое, и вскоре дюжина мужчин втащила в комнату завернутую в саван фигуру.

– Синьора, – герцог указал на предмет, – это знак моего преклонения перед вашей образцовой набожностью. Я с особым удовлетворением прослышал о вашей преданности блаженным мощам, хранящимся в этой часовне, и чтобы увековечить вашу праведность, которую не сломили ни суровая зима, ни знойное лето, я приказал поставить перед алтарем над входом в крипту ваше скульптурное изображение, мастерски выполненное самим кавальером Бернини.

Герцогиня побледнела, однако улыбнулась.

– Чтобы увековечить мою праведность, – игриво сказала она, – ваша светлость, смотрю, решили надо мною подшутить…

– Подшутить? – перебил ее герцог. Он подал знак слугам, которые уже подтаскивали статую к порогу часовни. В одно мгновение они сдернули с нее тряпки – и все увидели стоящую на коленях герцогиню. Удивленный ропот пронесся по комнате, сама же герцогиня сделалась белее мрамора. – Это вовсе не шутка, а триумф непревзойденного искусства Бернини! Сходство удалось благодаря вашему миниатюрному портрету кисти божественной Элизабетты Сирани[12], который я отправил мастеру около полугода тому назад, – и взгляните на этот достойный восхищения результат!

– Полгода назад! – вскричала госпожа и упала бы в обморок, не подхвати ее герцог.

– Поверьте, – произнес он, – ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем такая бурная ваша реакция; ибо настоящая набожность всегда скромна, и лучше выразить свою благодарность вы бы просто не сумели. А теперь, – обратился герцог к слугам, – пора водрузить статую на место.

Силы, казалось, вернулись к герцогине, и она обратилась к мужу с глубочайшим почтением:

– Как верно заметила ваша светлость, то, что я поражена столь неожиданному вниманию, совершенно естественно, и какие бы почести вы мне ни оказывали, я почту за честь принять их. Прошу лишь, в знак уважения к моей скромной праведности, поместить статую в самой отдаленной части часовни.

– Помилуйте! – Герцог аж побагровел. – Вы хотите, чтобы творение знаменитого скульптора, которое, не скрою, обошлось мне в немалую сумму золотом, сравнимую со стоимостью приличного виноградника, было задвинуто подальше от глаз, словно работа какого-нибудь деревенского каменотеса?!

– Скрыть от глаз я желаю не шедевр, а свое с ним сходство.

– Если вы годитесь для моего дома, синьора, то сгодитесь и для Божьего, а вы имеете право на почетное место в обоих. Тащите статую, бездельники! – прикрикнул герцог на слуг.

Госпожа покорно отступила.

– Вы, как всегда, правы, синьор. И все же я предпочла бы поставить статую слева от алтаря, чтобы, глядя вверх, она смотрела бы на ваше кресло на балконе.

– Мне приятно, синьора, что вы оказываете мне такое внимание; вот только слева от алтаря я намерен в скором времени поставить собственную статую, а место жены, как вам известно, – по правую руку от мужа.

– Верно, милорд, но, опять же, если моему бедному подобию выпала незаслуженная честь преклонить колени рядом с вашим, почему бы не поставить обоих перед алтарем, где мы и имеем обыкновение молиться?

– И где же в таком случае станем молиться мы? Кроме того, – все так же учтиво добавил герцог, – желая поместить вашу статую непосредственно над входом в крипту, я преследую и более практическую цель: таким образом я не только отмечу вашу особую преданность сей блаженной святой, но и, замуровав к ней доступ, обеспечу вечную сохранность костям святой мученицы, которые до сего дня были слишком доступны для кощунственных вторжений.

– О каких вторжениях вы говорите, милорд?! – вскричала герцогиня. – Никто без моего разрешения не может войти в часовню.

– В чем я нисколько не сомневаюсь, как и всецело верю тому, что слыхал о вашей набожности; однако злоумышленник способен проникнуть ночью, разбив окно, и ваша светлость об этом даже не узнает.

– Я чутко сплю, милорд.

– Ужели? – нахмурился герцог. – В вашем возрасте это плохой знак. Я позабочусь о том, чтобы вам выдали снотворное.

В глазах герцогини заблестели слезы.

– Значит, вы готовы лишить меня утешения, которое дает мне посещение сиих святых реликвий?

– Скорее вверяю их вам на хранение, ибо не знаю никого, кто мог бы позаботиться о них лучше.

К тому времени статую почти водрузили на деревянную плиту, прикрывавшую вход в крипту, но герцогиня, шагнув вперед,