Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Я обернулась.

Из тени коридора медленно вышла девушка — полная моя противоположность во всём, будто воплощение тьмы против света. Волосы цвета воронова крыла падали по плечам тяжёлыми, прямыми прядями, чёрные, как обсидиан, глаза горели обидой и алчностью. Она двигалась с хищной грацией, осознанно подчёркивая каждое движение. Её платье из чёрной кожи сидело по телу, как влитое, разрез от бедра выдавал стройные, бесконечно длинные ноги. Образ намеренно нарушал негласный дресс-код бала, как вызов — дерзкий, почти вульгарный.

Я выпрямилась, инстинктивно выпрямила плечи и, не сводя с неё взгляда, стала ждать, что она скажет дальше.

Не убавляя шага, девушка остановилась почти вплотную. Я чувствовала запах крепкого парфюма, перемешанный с алкоголем — сладковатым, приторным. Вечер только начался, а она уже успела испытать весь спектр негативных эмоций и заглушить их несколькими бокалами крепленого вина. То ли жалеть ее, то ли беситься.

Её губы были плотно сжаты, а по скулам гуляли тени от люстры.

— Что в тебе есть такого, чего нет во мне? — выпалила она, почти шипя.

Я не успела даже удивиться, как она продолжила:

— Я — любимица Жизель. Именно я должна была сопровождать Нивара. А ты… кто ты вообще такая? Откуда ты вылезла?

Удивление внутри меня быстро сменилось злостью. Я чувствовала, как во мне поднимается волна того самого чувства, что я годами училась загонять под кожу.

С каких пор я кому-то что-то должна объяснять?

Я смерила её взглядом — холодно, сдержанно, по-королевски. Её лицо принадлежало другой нации: раскосые глаза, чуть вздёрнутый нос, губы — будто вылеплены умелым скульптором, но теперь искажённые презрением. За всем этим макияжем, претензией и кожей стояла только ярость. И, возможно, одиночество.

— Не думаю, что нам есть, что делить, — произнесла я спокойно, прищурившись.

Но завершить фразу мне не дал скрип открывающейся двери из зала. Звук эхом разнёсся по коридору, и мы обе, словно ученицы, застигнутые на месте преступления, вздрогнули.

Из-за двери вышли несколько пар, направляясь в сторону озера — тот самый живописный сад, что раскинулся позади императорского дворца. Фонари вдоль дорожек мягко мерцали электрическим светом, отбрасывая длинные тени на снежно-белый гравий.

Я перевела взгляд обратно на свою черноволосую оппонентку. Брови сами собой нахмурились. Надо будет уточнить у Кристы или Жизель, кто она такая. Я не привыкла оставлять подобные странные встречи без последствий — особенно, если в тоне звучала претензия на мою роль. От неё веяло не просто раздражением — скорее, болезненной жадностью, словно она жаждала не мужчину, а его статус, его власть, его мираж.

Интересно, сколько ещё таких «любимец» у Жизель?

Мысль о соперничестве за Нивара вызвала во мне легкую дрожь — не страсти, нет, боже упаси — скорее отвращения. Само предположение, что я могу участвовать в этой банальной борьбе за чьё-то внимание, унижало. Пускай она прячется за вырезами и кожей, я не собираюсь опускаться до уровня подёнщиц.

Я повернулась на каблуках — стремительно и с достоинством. Туфли, обтянутые жемчужным шёлком, звонко отстучали по мраморному полу.

Вернувшись в зал, я не сразу, но быстро нашла взглядом Нивара. Он стоял чуть поодаль, в глубине зала, беседуя с высоким мужчиной в форменном сюртуке с генеральскими погонами. Рядом стояла Жизель — в своей хищной элегантности — и мило улыбалась.

В руке Нивара поблескивал бокал с шампанским, в желтоватой жидкости плавали крохотные пузырьки. Его палец рассеянно постукивал по тонкому стеклу, как нервный метроном. Беседа, судя по лицам, носила скорее политический, чем светский характер.

Моя губы расползлись в холодной, самодовольной улыбке.

Так вот ты какой, граф Волконский. И всё же — дрожишь изнутри.

В этот самый момент, словно прочувствовав мой взгляд и тихую ухмылку, Нивар вдруг поднял на меня свои пронизывающие хризолитовые глаза и, слегка наклонив голову, кивнул в сторону свободного места рядом с ним — приглашение, от которого невозможно было отказаться. Но было ли это приглашение или тихий приказ? В его взгляде читалась лёгкая властность, не терпящая возражений.

Протискиваясь сквозь море шелестящих шелков и кружев, чуть задевая струящиеся юбки, я извинялась чуть ли не каждому встречному.

Наконец я оказалась рядом с Ниваром и мягко взяла под руку ту, что была свободна от бокала.

— Прошу прошения, — сказала я с лёгкой улыбкой, стараясь звучать уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

Жизель, словно фея, мягко замурлыкала представление:

— Офелия, милая, познакомься с Герцогом Ольгардом Марксом — отцом гениальных идей Верхнего города.

Я моргнула, словно вынырнув из оцепенения. Передо мной стоял он — мой собственный отец. И в этот самый миг, когда он протянул мне руку, чтобы поздороваться, я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

В присутствии всей этой блестящей свиты и под взглядом тысяч глаз.

Он действительно знакомился со мной.

Прим. автора — Хаас (Haas (нем.) — заяц)

Глава IV

Жизель сверлила меня взглядом — предостерегающим, холодным, как лёд. Впрочем, и без того я ясно сознавала: стоит мне затеять сцену на людях — живой отсюда не выйти. Да и что могла я поделать? Кто, скажите на милость, поверит мне?

На моём отце был смокинг из чёрного сукна, искусно вышитый золотой нитью по воротнику и клапану кармана. Светлые волосы его, седеющие у висков, были аккуратно зачёсаны назад, а тёмные, ореховые глаза — блестели. От радости ли, или от шампанского — судить было трудно. Он держался с безукоризненной элегантностью и уверенностью человека, чувствующего себя как дома в свете этих позолоченных интерьеров.

Ольгард протянул ко мне руку, с тем самым величественным жестом, в котором и ожидание, и приговор. Мгновение, что я позволила себе на раздумье, показалось вечностью — и всё же, я вложила в его ладонь свою. Маркс галантно приложился к моей руке губами и не преминул вставить одну из тех дежурных светских фраз, что произносят с неизменной улыбкой: как отрадно, дескать, познакомиться со столь обворожительной молодой особой.

— Нивар весьма разборчив в отношении дам, Офелия, вам, право, необычайно повезло оказаться его избранницей! — рассмеялся он легко, чуть склонив голову, и бросил на Жизель какой-то особенный, трудноразгадуемый взгляд. В ту же секунду я вспомнила ту девушку из коридора. Ею он, несомненно, пренебрёг.

— Мне безмерно приятно находиться на столь изысканном вечере, в окружении достойных господ, — вытащив из-под слоя презрения любезность, которой в здравом уме и сердце не нашлось бы для этого человека, я подняла глаза на графа Волконского. Тот, разумеется, даже не смотрел в мою сторону. Он