Игра титанов: Вознесение на Небеса - Хейзел Райли

соединяются с моими — поцелуй такой целомудренный, что я бы расстроилась, если бы он не был таким нежным. Он покусывает мою нижнюю губу и тянет, и у меня срывается тихий стон. Это и есть сигнал — его язык входит, а мой уже готов гнаться за ним сколько он захочет; целовать его — пока не останется воздуха.

Но он отстраняется. И у меня на лице — обиженная гримаса. Жёсткая маска на миг трескается — и снова на месте. Одного взгляда хватает, чтобы отбить охоту шутить.

— Где ещё ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Я обвожу себя неуверенным жестом:

— Везде.

— А одежда? — невинно интересуется он. — Оставляем? Или снимаем?

— Снимаем, — уверенно отвечаю я.

Хайдес берётся за кромку своей толстовки — сейчас она на мне. Я тяну руки, чтобы помочь, но он не двигается:

— Gdýse me. Раздень меня. Повтори. И скажи правильно, иначе ничего не сниму.

Кажется, он слышит, как я сглатываю. Будь я той давней, трёхмесячной давности Хейвен — посчитала бы себя жалкой от того, как меня заносит от этого парня. Но нынешнюю меня это не волнует. Я действительно завишу от каждого его слова — и это не поражение. Потому что то, что даёт Хайдес, лучше любой выигранной партии.

— Gdýse me, Ádis Malakái.

У него напрягается челюсть. Он сильнее сжимает ткань.

— Ты нарочно, да? Каждый раз добавляешь моё имя, чтобы я сходил с ума.

Я улыбаюсь краешком губ:

— Тебе нравится, как я его произношу?

Он кивает — и больше ни слова. Срывает с меня толстовку резким движением — так, что я замираю, не в силах шевельнуться. И не тянусь прикрыться. Наполовину обнажённая — под хищным взглядом.

Он ухмыляется:

— Не зря я не стал надевать на тебя бельё. Совсем не зря.

Пальцы цепляют резинку брюк, стягивают их — по очереди с каждой ноги. Потом он проводит указательным по кромке чёрных трусиков и оттягивает, щёлкнув по коже на лобке.

— Gdýse me, — повторяю я; сердце колотится, дыхание тяжелеет. Кажется, я могу умереть прямо сейчас.

Хайдес смотрит на меня и облизывает губы. Одним резким движением он снимает и последнее, что меня прикрывало. Бросает крошечный чёрный лоскут на пол — даже не глядя на него.

— Как сказать по-гречески «раздевайся тоже»? — шепчу.

Он качает головой. Его ладони сжимают мои голые бёдра и поднимаются выше — слишком рано останавливаются.

— Не сейчас.

— Что…

Даже при том, что ноги у меня сомкнуты, Хайдес наклоняется и оставляет дорожку поцелуев на коже у паха. Снизу, из-под густых чёрных ресниц, он смотрит на меня:

— Boreís na mou anoíxeis ta pódia sou, Persefóni mou? Сможешь раздвинуть для меня ноги, моя Персефона?

Я молча подчиняюсь, не отводя взгляда. Хайдес следует за движением, и, когда его глаза опускаются, выражение меняется: контроль ускользает уже у него. Явно двигается кадык.

— Gdýsou ki esý, — шепчет. — Попроси меня.

Я уже знаю, что значит эта фраза. Произношу три слова как можно отчётливее — и раньше, чем успеваю добавить его имя, Хайдес уже стоит и стягивает футболку. Через несколько секунд он полностью обнажён. Мраморное тело, рельефные мышцы и буква V на тазе — и меня добивает окончательно.

Я приподнимаюсь и сползаю на край кровати. Хайдес хмурится. Я не даю ему и секунды возразить: кладу ладони ему на бока и начинаю целовать его шрам. Он вздрагивает — но всего на миг: узнаёт моё прикосновение, мои любящие губы. И всё нормально.

— Всё хорошо, — шепчу прямо в тёплую кожу. — Всё хорошо. Это я.

Он берёт моё лицо в ладони и поднимает, чтобы наши глаза были на одной линии.

— Всё хорошо. Это ты. Это ты, — выделяет каждое слово. Мы смотрим друг на друга, а моя ладонь скользит по его животу, по той вертикальной полоске кожи, шершавой на ощупь.

Когда он собирается опуститься на колени, я останавливаю:

— Контроль — у тебя. Не становись на колени. Делай, что хочешь.

Сначала он приподнимает бровь — недоумевая. Потом на лице проступает довольство. Он отходит, вытаскивает из тумбочки презерватив и сразу возвращается. Обхватывает мои икры и тянет на себя; я сдавленно вскрикиваю, и он легко поднимает меня с матраса. Его губы снова находят мои, и я теряю шанс спросить, что он задумал — да и сил бы не хватило.

Хайдес разворачивается на месте и делает шаг вперёд. Моя голая спина встречается с холодной стеной, а его горячая грудь прижимается ко мне.

— Я больше не могу ждать, — шепчу в поцелуй. Он в ответ сильнее прикусывает мою нижнюю губу и жадно её втягивает. Спускается к шее, но конечная цель — моя грудь. Он осыпает её поцелуями — такими медленными, что я запрокидываю голову так резко, что больно. Удар о стену заставляет его усмехнуться, но стоит мне потянуть за чёрные пряди, как он снова атакует.

— Хайдес, — зову его; голос ломается.

Я чувствую его возбуждение — времени ни на что больше. Он целует меня снова, сбивчиво; одна рука всё ещё держит правую грудь, другой он прижимает меня к стене, не давая соскользнуть.

— Чего ты хочешь, Persefóni mou? — дразнит. Захватывает сосок между большим и указательным — у меня бегут мурашки. Я мычу, не в силах выговорить. — Чего ты хочешь? Скажи. Вслух.

Я держу глаза закрытыми. Его ладонь проскальзывает между нашими телами и, чуть с усилием, проводит по всей длине моей влажной складки. Движение резкое — я на миг теряю опору, он успевает удержать.

— Se thélo. Mésa mou. — Его палец описывает крошечные круги на клиторе. — Я хочу тебя. Внутри меня. Повтори. Se thélo. Mésa mou. Скажи, что хочешь меня внутри себя. Сейчас. Завтра. И послезавтра. Скажи, что хотела этого дольше, чем готова признать.

Его голос — как жестокое ласковое лезвие. Ледяной и чувственный. Я открываю глаза — только чтобы насладиться выражением его лица. Двигаю бёдрами навстречу его руке, он усиливает нажим, даря мне то, чего я жажду.

— Se thélo. Mésa mou, — шепчу.

— Недостаточно. Повтори, — велит — и вводит один палец.

Я прикусываю губу, сдерживая крик.

— Se thélo. Mésa mou.

— Ещё. — Он тоже на пределе: звучит не приказ, а просьба. Добавляет второй палец и двигает ими внутрь и снаружи — так, что у меня закатываются глаза. — Ещё раз, прошу.

Я ловлю воздух ртом; сердце гремит в ушах.

— Se thélo. Mésa mou. Сейчас. Завтра. И послезавтра. И да, я слишком гордая, чтобы признаться, как давно этого хотела. Но не слишком,