Карина Демина - Серые земли-2 (СИ)

А ведь были счастливы.

Когда‑то?

Когда? Так давно, что, верно, только камни эти и просят.

— Чего тебе надобно, дорогая? — он перехватил трость, приятная тяжесть которой отвлекала от места. И сам же ответил на незаданный этот вопрос. — Крови? Мало стало? В том ваша беда… поначалу‑то кажется, что не убудет с тебя капли — другой… или не с тебя… что за горе, принести на алтарь пташку, мышку… кота… человека… особенно, если выбрать кого, не сильно нужного. Из тех, что не имеют достославных предков. Только цена‑то подымается. И одного уже мало. И двоих. И троих…

Ты так меня и не понял, — она сказала это тихо, но пальчиком шевельнула, и камни отозвались на движение это утробным гулом.

— Да где ж мне…

— Все никак забыть не можешь тех девиц?

— Не могу, — согласился Аврелий Яковлевич. — И тех, и вот этих вот… и вины с себя я не сымаю. Ни той, ни этой… знал же, что не остановишься.

— Тогда почему отпустил?

— Любил, дурак этакий.

— Любил… много ли стоит твоя любовь, — она протянула руку, раскрытою ладонью, грязною ладонью с содранною кожей, с черным спекшимся мясом. — Посмотри, где я в итоге оказалась…

— Из‑за меня?

— Из‑за тебя в том числе! Мне бы… там мне бы хватило… одна девка раз в год… разве много?

— Много.

Не услышала.

— А здесь… ты еще не понял? Это место — клетка… для таких, как я… для таких, как ты… и уйти не позволят никому…

— …кто не заплатит выкуп, — закончил Аврелий Яковлевич. — Для того я тебе и нужен?

— Сообразительный.

— Моей крови, моей силы тебе надолго хватит…

— Ее хватит, чтобы вовсе убраться отсюда. Я вернусь в Познаньск. И вернусь не одна… князь Вевельский будет рад представить ко двору свою супругу…

Мертвый колдовкин взгляд остановился на Евдокии, которая от взгляда этого отшатнулась, едва не выпав из круга. И близость ее к границе привела призраков в немалое беспокойство. Тоненько захныкали младенчики, засуетились мужики, и блаженный, сунув два пальца в рот, засвистел.

— Новую супругу, — добавила колдовка. — Достойную имени княгини Вевельской…

— Нет, — Евдокия сумела выдержать взгляд.

И руку Себастьянову многострадальную выпустила.

Хватит уже за чужою спиной прятаться. Себастьян тут не спасет, самой надобно, за двоих, ведь иначе‑то смысла нет… как там в сказках бывает?

Пришла девица к колдовке да молодца доброго забрала, потому как обещался ей молодец жениться, а она любила его всем сердцем своим. И этое любови довольно оказалось, чтобы чары темные одолеть.

Только, чуяла Евдокия, не все в сказках правда.

— Ты мне перечишь, девка?

Колдовка руку подняла, и Евдокия поняла, что женщина эта, вида хрупкого, болезненного даже, способна раздавить Евдокию движением мизинца.

Испугаться бы, да… хватит, набоялась.

— Лихослав мне муж.

Она вытянула руку с перстнем, к которому вернулся изначальный вид его.

— В храме венчаны. Перед богами связаны…

— Упрямая девка, — колдовка мизинчик оттопырила, да только не шелохнула им. Значит, и вправду был некий закон, который не позволял вот так взять да убить… а ведь и вправду, почему Евдокия все еще жива? И значит, есть надежда, хоть малая, ничтожная, но… если есть, то Евдокия справится.

— Он мой, — она сама теперь искала мертвого колдовкиного взгляда. — Отдай его мне.

И тихо стало.

До того тихо, что слышно было, как скребут границу чьи‑то когти.

— Твой, значит…

— По закону, — подтвердил Аврелий Яковлевич, тросточкою шляпу поправляя. — Она пришла к тебе, дорогая… и уже этого довольно.

— Что ж, — губы колдовки изогнулись. — Раз так, то… отдать не отдам, но коль сумеешь — забери.

Заберет.

Или попробует хотя бы.

Колдовка вскинула руку, и серые камни раздвинулись, впуская Евдокию в круг.

Лихослав знал, что она вернется.

Мертвая женщина всегда возвращалась.

Уговаривала.

Приносила какие‑то вещи, которые раскладывала перед Лихо… пыталась опутать его сетью своей силы, тоже мертвой и с неприятным запахом. И потому сеть эту Лихо стряхивал.

Когда она уходила.

Сегодня она явилась не одна.

— Иди, — сказала она кому‑то, сама оставаясь за чертою, которая отделяла озеро Лихо от иного мира. И стая поднялась, приветствуя мертвую женщину рыком. Стая тоже не отказалась бы убить ее. Или хотя бы кого‑нибудь, но волки не смели преступить волю Лихо. Он же… он лежал.

Смотрелся в воду.

Силился вспомнить хоть что‑то, но память таилась на дне черною ягодой. Не достать, не поднять. И быть может, оно и к лучшему. Когда‑нибудь Лихо наскучит лежать, тогда он встанет и поведет за собой стаю, ибо так было не единожды.

Но это будет тогда, когда захочется ему, а не женщине.

Сегодня она принесла с собой запах страха. Едкий. Острый. Притягательный. Но страх этот оказался не столь силен, чтобы вовсе его не преодолеть.

— Или ты отступишь? — спросила женщина, получив короткий ответ:

— Нет.

Та, другая, была живой. И волки вскочили, засуетились… Лихо пришлось рыкнуть, чтобы успокоить стаю.

Человек.

Откуда здесь взяться людям?

Добыча. Законная.

Дареная тем, чья плеть недавно гуляла по волчьим спинам. И памятуя о ней, о руке его тяжелой, стая пласталась на камнях, лишь тянула змеиные шеи, скалилась молча.

Крови желала.

Но женщина шла, глядя перед собой.

Смелая?

Глупая.

Знакомая. Она принесла с собой запах хлеба и города, в котором серые дома жмутся друг к другу. Там пахнет дымом и множеством людей, что живут спокойно, ведать не ведая о странных местах или чудовищах, в оных местах обитающих.

У этой женщины были ясные глаза.

И руки теплые.

— Лихо, — позвала она, коснувшись чешуи. — Лихо… пойдем домой.

Этой женщины не могло здесь быть. И значит она, вся целиком, с запахом своим манящим, с глазами этими, в которых Лихо видел не себя, но треклятое озеро и память на дне его, не ягодой — бусиною черной — она морок.

Колдовкино проклятое творенье.

И Лихослав зарычал. Ступая в круг, Евдокия многого ожидала, но вовсе не того, что увидела.

Озеро круглое изрядной синевы. Сосенки по берегам стоят аккуратные, что уланы при королевком дворце. Травка зеленая… камни белые… лепота, ежели б не твари, на камнях лежащие. Сперва‑то Евдокия и не поняла, кто они… вроде и волки, да только этаких огромных волков ей видывать не доводилось.

— Навьи, — подсказала колдовка, взявши Евдокию под руку, прямо‑таки подруга сердечная, ежели со стороны глянуть. — Людоеды… но прежде людьми были… звались.