Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

тонкой струйкой стекала голубоватая жидкость — необычная, переливающаяся, словно светящаяся изнутри. Мир замер на мгновение. А потом дверь особняка с грохотом распахнулась. Лина выбежала на порог, в одном тонком платье, босиком, видимо, даже не обувшись, когда увидела в окно подъезжающую машину. Ее волосы растрепались, глаза — огромные, испуганные, полные ужаса — впились в фигуру на носилках. Она замерла на секунду, и ее ладони взлетели ко рту, зажимая готовый вырваться крик. А потом в ней что-то оборвалось. Пала последняя преграда, что держала ее голос в заточении столько долгих, мучительных месяцев. — Назар! — этот крик вырвался из самого ее нутра, тихий, хриплый, сорванный, но такой отчетливый в утренней тишине. — Назарушка! Она побежала к нему, не чувствуя холода гравия под босыми ногами, не замечая ничего вокруг. Упала на колени прямо у носилок, вцепилась в его безвольно лежащую руку, прижалась щекой к его холодным пальцам. — Я здесь... — голос ее срывался, тонул в слезах, что градом катились по ее щекам, падая на одеяло. — Я с тобой, слышишь? Назар... пожалуйста... я здесь... Мы все застыли, боясь дышать. Дуняша прижала ладонь к груди, Тимур, стоящий рядом с машиной, смотрел на эту сцену с болью и надеждой во взгляде. Денис прижался ко мне, и я обняла его за плечи, чувствуя, как он вздрагивает. Макс стоял рядом, положив руку мне на талию, и я ощущала его спокойную силу. И тут веки Назара дрогнули. Медленно, с невероятным трудом, словно поднимая многотонные камни, он приоткрыл глаза. Мутные, невидящие поначалу, но когда они сфокусировались на склоненном над ним заплаканном лице Лины, в них мелькнул слабый, но живой огонек. Его пальцы чуть шевельнулись в ее руке — едва заметное, но такое красноречивое движение. Врач — немолодой уже мужчина с усталым, но довольным лицом — подошел ближе и положил руку на плечо Лине, пытаясь ее успокоить. — Не переживайте так, девушка, — сказал он мягко, но уверенно. — Все будет хорошо. Он пока очень слаб, это правда. Но худшее, — он кивнул на капельницу с голубоватой жидкостью, — худшее позади. С этими новыми технологиями... — он покачал головой, словно сам до конца не веря в чудо. — С ним точно все будет хорошо. — Что это за технология? — шепотом спросила я у Макса, завороженно глядя, как медсестра поправляет капельницу. Макс чуть наклонился ко мне, и на его лице, таком уставшем и серьезном, вдруг появилась та самая загадочная, чуть хитрая улыбка, от которой у меня сердце забилось чаще. — Не все из переселенцев были согласны с военной диктатурой и их кровавым планом по внедрению в наш мир, — тихо сказал он. — Когда мы с Арсением предложили им поддержку и новую, мирную жизнь... — он сделал паузу, глядя, как Лина гладит Назара по щеке. — Нам охотно помогли после сражения. Очень многие. И их технологии... — он кивнул в сторону голубоватой капельницы. — Они работали над ускоренной регенерацией тканей много лет. В их мире это была необходимость для выживания. А здесь... — он сжал мою руку. — Здесь эта разработка спасла Назару жизнь. Если бы не она... Считай, с того света парня достали.

* * *

Вечер опустился на Багряную заводь синими сумерками, заглушив последние отблески заката за макушками сосен. В особняке было тепло и тихо, только где-то внизу Евдокия гремела посудой, да из комнаты Дениса доносилась тихая музыка. Я стояла у двери своей прежней спальни, уже положив ладонь на холодную бронзовую ручку, когда позади раздались знакомые шаги.

— Юля.

Голос Макса прозвучал низко, чуть хрипловато от усталости, но в нем было столько невысказанного, что я замерла, так и не повернув ручку. Он подошел почти вплотную, и я кожей спины ощутила жар его тела, исходящий, словно от большой печи.

— Юля… — повторил он тише, и его ладони легли мне на плечи, разворачивая к себе. — Если ты захочешь личного пространства... или отдохнуть от меня, эта комната всегда будет для тебя открыта. — Он говорил серьезно, но в глубине его голубых глаз плескалась такая тревога, такая боязнь отказа, что у меня сжалось сердце. — Но сейчас... я очень хотел бы, чтобы ты была ко мне как можно ближе. После этой долгой разлуки я, как одержимый, нуждаюсь в тебе… Не могу без тебя дышать.

Я молча подняла руку и коснулась его щеки — колючей, небритой, теплой. Пальцы слегка дрожали, но не от страха. От предвкушения. От того, что внутри меня, в самой крови, пульсировало древнее, первобытное, неумолимое желание принадлежать этому мужчине полностью, без остатка.

Метка на моей шее, оставленная им, уже не болела, но словно жила своей отдельной жизнью — она пульсировала в такт моему сердцу, напоминая, что теперь мы связаны навечно. И гормоны, разогретые близостью Альфы, несмотря на валившую с ног усталость, требовали одного — довести начатое до конца.

— Я тоже этого хочу, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Больше всего на свете.

Макс шумно выдохнул, словно сбросил с плеч непомерный груз. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел в свою спальню. В нашу спальню.

Час спустя я стояла посреди этой самой спальни, и сердце мое колотилось где-то в горле. Я только что вышла из ванной, от которой еще поднимался пар, смешанный с ароматом дорогого шампуня. На мне был только тонкий шелковый халатик цвета цветущей вишни — Евдокия заботливо повесила его на дверной крючок, словно знала, что прежняя одежда мне сегодня не понадобится.

Халат струился по телу, касаясь кожи невесомым прикосновением, и под ним не было ровным счетом ничего. Я чувствовала себя обнаженной даже сквозь эту тонкую ткань. Каждый мой шаг по мягкому ковру отдавался дрожью в коленях. Я волновалась так, что, казалось, еще немного — и взорвусь.

Макс уже был здесь.

Он лежал на огромной кровати, застеленной темным бельем, расслабленно откинувшись на подушки. Довольный, как огромный хищный зверь посреди саванны после удачной охоты. На нем были только свободные домашние джинсы, низко сидящие на бедрах, а торс — обнажен. И от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Боже, какой же он был красивый. Сильный, безупречный, словно высеченный из камня великим скульптором. Широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса, которые хотелось трогать бесконечно. И даже шрамы — свежие, розовые, с запекшейся корочкой от ран, полученных в недавней битве — не портили его, а делали еще более мужественным, настоящим воином, моим защитником.

Его взгляд, когда он увидел меня, был подобен физическому прикосновению.