Карина Демина - Искры гаснущих жил

Лошадки. И петушки. И домики с шоколадными крышами. Покрытый белой глазурью лебедь… Таннис замерла, не в силах сделать выбор. Ее руки тянулись то к лебедю, то к лошадке, грива которой была посыпана толчеными орехами, то к домику, то к длинным, узкоглазым кошкам, от них тянуло корицей и ванилью. Лавочник следил за нею с насмешкой, но торопить — не торопил. И Войтех думал о чем-то своем, а потом, когда Таннис покинула лавочку, взяв кошку — несла на вытянутой руке, бережно, раздумывая, следует ли делиться со всеми или же только Войтеху предложить.

На всех не хватит.

Да и жаль было ей кошки, казалось, та смотрит на Таннис нарисованными глазурью очами. Вдруг да ей больно будет? И вообще, съешь пряник и ни с чем останешься.

— Хочешь? — Таннис решилась и протянула пряник Войтеху.

— Ешь, малявка… — он отказался и, присев на камень — мост виднелся вдали, темный, придавивший широкой тушей своей опоры. — И забудь, что видела…

Она мотнула головой. Таннис не умеет забывать по желанию.

— Я никому не расскажу. Вот те крест! — она широко перекрестилась, едва не выронив пряник.

— Верю…

— А кто он?

— Грязный Фил, — Войтех и вправду ей поверил, а быть может, ему просто захотелось поговорить. — Не след ему на глаза попадаться.

— Почему?

— Потому… вот в кого ты такая любопытная? — он щелкнул по носу, и Таннис возмущенно затрясла головой. Она ж не ребенок, она все прекрасно понимает и…

— Он взятки берет, да?

— Налог, — Войтех все же отломил у кошки ухо и отправил в рот. Безухая, пряничная кошка утратила свою прелесть, и Таннис решительно откусила второе ухо. — Только не в этом дело, малявка, многие берут. Грязный Фил он… вот как тебе объяснить.

Таннис села на камень, и Войтех потребовал:

— Встань. Он холодный.

А когда поднялась, бросил свою куртку, оставшись в старой, но чистой рубашке. Он ведь сам стирает и каждый, почитай, день. Вывешивает в коридоре, на гнилых веревках, и мамаша злится, что шмотье ходить мешает. И вообще, отчего бы Войтеху, как всем нормальным людям, в общественные умывальни не ходить?

Ну и что, что там бесплатно только раз в две недели появиться можно?

— Грязный Фил не только с лавочников мзду имеет, — и речь Войтеха, чужеродная, правильная, мамашу бесила. А когда сама Таннис начинала говорить, как они — под «ими» мамаша имела в виду Войтеха и леди Евгению — то получала затрещину.

Нечего ей дурью всякой голову забивать.

— Он… от подземного короля кормится, — Войтех вытащил из башмака ножик, крохотный, из тех, которые меж пальцев зажимают, бросил в землю. Ножик воткнулся по самую пятку рукояти. Войтех его вытащил и снова бросил. — А считает себя лучше нас, смотрит, как на отрепье. Но я — честный вор.

— А я?

— А ты — любопытная малявка…

— Ты поэтому злишься, что он думает, что лучше тебя?

— И сообразительная малявка, — Войтех вновь выпустил ножик, но поймал у самой земли. — Я не притворяюсь честным человеком. А он… смотрит как на дерьмо. Сам же — дерьмо куда большее. Думаешь, он только лавочников крышует? Нет, он делает то, что подземный король говорит. Надо своего человечка отмазать, и Грязный Фил получает имя… и конвертик. Надо утопить чужого…

Ножик вонзался в землю все быстрей и быстрей.

— Он закон блюсти поставлен, — Войтех сдавил руку, зажав нож. И тот скрылся в кулаке. — А он… ему ж плевать, виновный или нет. Чего сотворил… или ничего не сотворил, но просто дело прикрыть надо… грязный человек. Держись от него подальше, Таннис. И пряник ешь. Тебе расти надо, малявка…

…выросла, спасибо.

И старая едкая боль выплеснулась, заставив стиснуть зубы.

Пройдет.

Всегда ведь проходила.

И Кейрен вернулся донельзя вовремя.

Вымылся. И волосы мокрые, потемнели, слиплись, а бледно-голубой полицейский китель ему даже идет, только в кителе этом Кейрен выглядел чужим каким-то.

— Простите, Филипп, — он поклонился, — я вас задержал.

— Ничего, — человек осклабился. — Мы тут неплохо время провели…

Он подмигнул Таннис.

А потом ушел.

— Он… — Кейрен явно не знал, как начать разговор, — тебя не обидел?

— Нет.

И надо ли рассказывать ему о той встрече?

Давно ведь было и… и такие, как грязный Фил, не меняются… а если он… нет, это как-то чересчур… Грент договорился с подземным королем, но… здесь же управление.

Безумные какие-то мысли.

— Таннис, — Кейрен обошел стул и положил ладони на его спинку. — Послушай меня, пожалуйста.

Или все-таки рассказать?

— Я помню, что обещал тебе. И сдержу слово. Клянусь. Но пока тебе придется остаться здесь.

В кабинете?

Она замерзла. И есть хочет.

— Мы считаем, что пока уходить небезопасно. А камеры…

Камеры?

— …хорошо охраняются. Ты будешь сидеть одна, и я позабочусь, чтобы тебя не обижали.

— Ты…

— Это временная мера, Таннис. Идем.

Кто считает? Он и его начальство? Сначала запереть, а дальше… что будет дальше?

— Таннис, пожалуйста, не глупи, — Кейрен отвел взгляд.

Сволочь.

А ведь и вправду поверила ему.

И что теперь? Устроить истерику? Не дождется. Сбежать? Из главного полицейского управления? Смешно даже думать. Сопротивляться? Скрутят, и хорошо, если кости при этом не переломают.

Таннис молча поднялась, сняла плед и, аккуратно свернув, положила на диван.

— Прекрати, — поморщился Кейрен. — Не так все и страшно. Получше, чем в твоем подземелье.

Ну да… а если и он тоже?

Хороший мальчик из Верхнего города, добрый и нежный даже. И что с того? Подземный король тоже не похож на чудовище. А Филипп — на продажную сволочь…

Нет, Кейрен мог бы убить ее еще внизу, когда вышел из клетки. А потом бы вернулся. Значит, он сам по себе, только ведь не легче. Ничуть не легче.

Дверь, перевязанная железными полосами. И лестница с широкими низкими ступенями, которые уходят в темноту. Освещена плохо, и собственная тень Таннис ложится на эти ступени ковровой дорожкой.

Кейрен держится сзади.

Молчит.

И хорошо, что молчит, еще немного, и нервы Таннис сдадут. Она ведь не железная. Обыкновенная совсем… дурочка.

Еще одна дверь. И бронзовый молоточек на цепи. Кейрен стучит, звук глухой, гулкий, и окошко в двери открывается.

— Кто?

Таннис молча отступает, прижимается к гладкой холодной стене. А Кейрен протягивает в окошко бляху. Открывают не сразу, ворчат, возятся с засовами, но все же…

И снова лестница.

И комната, на стенах которой блестит вода. Тонкая журавлиная шея душа, ржавые трубы. Вода собирается на полу, а мыло терпко пахнет цветами. Ей принесли и шампунь, и мочалку, которой Таннис драла кожу, пока не разодрала едва ли не до крови. Она стояла под душем, пока не закончилась горячая вода, стояла и под холодной, упрямо, пусть упрямство это и было лишено смысла.