Юлия Колесникова - Свора - Зов крови

Мои когти от ярости стали острыми бритвами,

И глаза разгораются перед новыми битвами.

Это пламя предсмертное тихим заревом плавится,

Когда спит все живое — мертвецы поднимаются,

И зовут меня в чащу, слепую и темную,

Превращая в волчицу кровожадно-бездомную.

Не излечит никто уже мою рану опасную,

Я уйду навсегда в ту картину прекрасную,

Что печально раскинулась перед взором мертвеющим,

Упиваясь закатом, в небесах пламенеющим.

Все наверняка бывали хоть раз в доме, в котором мертвец ожидает своих похорон — эти занавешенные зеркала, запах множества таких же мертвых цветов, мебель, которая неожиданно потускнела, как и родственники погибшего. В доме Евы, не было лишь одного — самого тела Евы, ни мертвого, ни живого.

Когда прошла неделя с начала поисков Евы, власти признали ее погибшей официально, и вот, 9 дней от того дня, как мы поехали в Серые леса, я сидела в доме Евы, возле Серафимы Бойл, ее бабушки, и пыталась (даже очень) сохранять не только вид глубоко горя, но и поддерживать саму Серафиму. Так как Бет все еще оставалась в больнице, я как лучшая подруга Евы исполняла свой долг перед ее семьей. Конечно, я и вся моя семья знали, что Ева жива (относительно!), но для всех вокруг, она была мертвой, мертвей любого кто был похоронен на местном кладбище. И потому, от сознания того что Ева не покинула этот бренный мир, я очень старалась хмурить лицо, и пускать слезы. Первое удавалось сделать, стоило глянуть на Сеттервин, которая, картинно рыдала с фотографией Евы в углу, а второе — я просто затрагивала повязки закрывающие ожоги на руках.

За них мне было ужасно стыдно, потому, что Калеб рассказал родителям Евы, что это я так спасала ее от волков, (на самом деле для того, чтобы отвести внимание от свой персоны по понятным причинам) и так я на несколько дней превратилась в новую знаменитость, а родители Евы, на ряду с Серафимой, постоянно говорили мне спасибо. А я понимала, что не заслужила этого «спасибо», даже не смотря на то, что Ева была сейчас в доме Гроверов, и ее можно было назвать существующей — я оставила ее без выбора, потому что хотела таким образом спасти ей жизнь.

Мое лицемерие продолжалось уже 4 часа. Я сидела возле Серафимы, удивляясь, как ей все еще удается сохранять такое спокойствие, я же знала, как ей было плохо на протяжении всех этих дней — она даже лежала в больнице, а сегодня ни слезинки, просто сухое равнодушие и теплое слово для каждого кто пришел выразить сочувствие.

Хуже было с Ив — мамой Евы, она просто сидела, смотря отрешенно в окно, не замечая, как требовательно ползает вокруг нее, младшая сестренка Евы. Кто бы с ней не говорил, она не реагировала, а малышка становилась все более настойчивой, и я подозревала, как она начнет сейчас действовать. Недолго думая, я подхватила малышку на руки, и забрала с собой к тому месту, где мы сидели с Серафимой. Отец Евы одарил меня таким благодарным взглядом, что даже не пришлось дотрагиваться до повязок — слезы хлынули ручьем, и я попыталась их скрыть в волосиках малютки. Только тогда она и успокоилась, подсознательно понимая, что мне грустно. Девочка, имени которой я все никак не могла вспомнить, посмотрела на меня знакомыми зелеными глазами, такими яркими, что они кажутся нереальными, и я подумала, а останется ли с Евой этот цвет глаз?

Какие глупые мысли! — одернула я себя.

В доме всем командовал папа Евы, и когда пришло время ехать на кладбище, он и занялся этим. И впервые с того момента, как началось это прощание — Серафима приняла какое-то участие, она помогла подняться Ив, и та непонимающе посмотрев на нее все же пошла с матерью на улицу. А я так и осталась стоять с малышкой в руках посреди комнаты, когда остальные ушли, забыв обо мне и ребенке. Мне даже полегчало, когда я осталась стоять в этом доме одна-одинешенька, я смогла все же за столько-то времени, дать своему лицу расслабиться, перестать корчить эту мину жалости.

Малышка некоторое время отчаянно вертела по сторонам, понимая, что все знакомые лица исчезли, и что я, лицо не из тех, кого она любит. Девочка уже почти скривилась и захныкала, но я поспешно схватила со стула шаль Ив, и укутала ребенка в нее — это было явно слишком мало, и все же малышка не стала плакать.

— И что же мне с тобой делать? Придется ждать возвращения всех твоих.

Мы уютно устроились на кухне, где я покормила девочку, это было мне не впервой, близнецов я кормила постоянно и без помощи Самюель. Потом пришлось ей включить мультики, иначе, я знала это точно, малышка начнет волноваться. Так постепенно девочка заснула, и я устроила ее в маленькую импровизированную кроватку на диване, сама же тем временем пошла наверх в комнату Евы. Вряд ли родители и Серафима знали доподлинно обо всех вещах Евы, особенно о тех, что я подарила ей в прошлом году.

Я принесла из машины приготовленную еще с утра сумку, покидав туда вещи Евы, совсем немного, чтобы их хватило на первое время, пока мы не купим еще одежды, а также те вещички, что я точно знала, Ева любила. Возможно со временем, мне удастся взять еще что-либо для нее. А также Бет, только главное чтобы и она выздоровела… Нет я не буду пока что думать еще и об этом!

Справившись с этим, я вернула сумку обратно в машину, и устроилась около сестренки Евы, чтобы дождаться возвращения ее родителей и бабушки. Время тянулось медленно в пустом, безмолвном доме, телевизор как будто сговорился со временем — транслировал еще более нудные передачи, и потому вскоре я его выключила. Чтобы занять руки и мысли, я принялась медленно собирать тарелки и бокалы, так как родители Евы решили сделать за один раз и поминки и прощание, и были, вероятно, правы — не было смысла, видеть всех этих людей еще раз, когда им стоило побыть в тесном кругу семьи.

Убираясь, я время от времени посещала сознание Калеба, чтобы увидеть, что происходит на кладбище. Он должен был приехать сразу же туда, не появляясь в доме, как и мои родители с Пратом. Грем же оставался возле Евы, тем более что его отсутствие в городе уже и не замечали, так как привыкли к его отъездам.

Глазами Калеба я смотрела на толпу людей сгрудившихся вокруг маленькой ямы, куда поместят коробку с землей из леса, где как считали все, пропала Ева. Все были грустны. Калеб нервничал, и потому связь с ним была не только прерывистой, но и болезненной. Раньше я такого аспекта не замечала.

— Ну вот, они уже почти попрощались с твоей сестрой, — негромко посочувствовала я, обращаясь к спящей девочке, думая о сером надгробии Фионы среди сорняков, старого кладбища. Там на памятнике была фотография Фионы, молодой и красивой и такой же будет фотография Евы, на глухом сером камне, что украсит могилу. Пустую могилу! Вот на этой мысли и стоит сосредоточиться, сожалея о том, что случилось с Евой.