Семенной - Кейтлин Морган Стунич
— Кто тебе это сказал? — спрашиваю я, задаваясь вопросом, есть ли у Рюрика друзья. Если и есть, он ни о ком не упоминал. Может быть, они ему и не нужны, учитывая, что у него сто два брата. Эм, сто один теперь, полагаю.
— Любим, — отвечает он, и мне требуется целая минута, чтобы вспомнить, о ком мы говорим. А. Тот брат, который ему на самом деле нравится, тот, которому я решила не доверять, потому что он был слишком милым. — Сегодня на Доме начинается особая фаза луны; они должны скоро вылупиться.
Я поднимаю руки и кладу их по обе стороны лица Рюрика, запуская пальцы в белый мех, который служит ему волосами, сквозь него, обхватывая его похожие на рога усики. Он приподнимает уголок губы, обнажая зубы.
— Еще одно свидание, да? — дразню я, полностью и безвозвратно очарованная этим мужчиной.
Моим мужем.
Я резко выдыхаю, а Рюрик накрывает мой рот своим, перекрывая мне дыхание, наказывая мои ноющие губы поцелуем. Я тянусь к нему, надеясь на кровавое кружево, и вместо этого оказываюсь сбитой с толку, когда он отстраняется.
— Если будешь вести себя хорошо, может быть, мы еще и на лодке покатаемся? — дразнит он, а затем скатывается с меня, чтобы посмотреть на куполообразную поверхность потолка. — Вон там, принцесса. — Рюрик указывает на одну из серебристых оболочек над нами, и мы оба замолкаем в ожидании.
Появляется трещина, окаймленная серебряным светом, а затем показываются две черные лапки. И вот я снова мыслю земными стандартами и предполагаю, что лапок будет шесть или, судя по тому, что я видела в Ноктуиде до сих пор, может быть, пара тысяч, как у королевы. Вместо этого появляются всего четыре лапки, за которыми следует черное брюшко, а затем серебристая грудка в форме слезы. Разворачиваются мерцающие крылья — источник серебряного света. Светятся не сами куколки, а существа внутри них.
Прозрачная оболочка отпадает, и я давлюсь вздохом, когда животное дрожит и отряхивается, открывая крошечную человекоподобную голову и серебристые волосы.
Это фея, вот что это такое.
Ну, это фея с человекоподобной головой, человекоподобными руками, но ногами, крыльями и брюшком бабочки. Она зевает, сверкая острыми зубками, а затем идет вверх ногами по потолку к следующей куколке, покусывая ее снаружи и помогая другому крошечному зверьку вырваться на свободу.
Через несколько минут пещера заполняется зевающими людьми-бабочками.
— Срань господня, — выдавливаю я, не в силах сдержать слова.
Звук пугает крошечных существ с их длинными усиками и фасеточными глазами, и они взлетают, уносясь обратно тем же путем, которым мы пришли, и покидая пещеру, оставляя нас с Рюриком в темноте.
Но ненадолго.
Тогда он поворачивается ко мне. Я его не вижу, но чувствую. А затем его крылья пульсируют красным светом, и узор на моей спине пульсирует в ответ.
— Точно не мотыльки, — шепчу я, когда он улыбается, устраиваясь между моих бедер. — Ни эти штуки, ни ты.
— Ах, я вижу, ты обрела логику и разум, моя предначертанная звездами пара. — Рюрик прикусывает мою нижнюю губу зубами, убирает волосы с моей шеи и кусает меня.
Красный свет в комнате резко гаснет, погружая нас в лишенное сенсорных ощущений пространство, где нет ничего, кроме него и меня. Я стягиваю с себя штаны, даже когда мой разум, сердце и душа поглощены кровавым кружевом, струящимся по моим венам, змеящимся под кожей, раскрывающим все мои секреты.
Даже если тебе придется жить в тронном зале, я сделаю твою жизнь хорошей. Я не брошу тебя, Рюрик. Не смогла бы. Не стала бы. Я буду ненадолго уезжать, но только чтобы привозить тебе сокровища. Я буду сидеть с нашим ребенком у тебя на коленях и рассказывать тебе сказки. Я буду трахать тебя на этом троне, когда мы будем одни и будем жаждать друг друга так сильно, что это станет одержимостью.
А в конце, когда ты не сможешь вынести мысли о том, чтобы возложить такое тяжелое бремя на нашего ребенка, я совершу с тобой последний полет в очень горячее солнце, или черную дыру, или во что угодно, что потребуется, чтобы покончить с «Королем» навсегда. Больше никакого пожирания миров. Больше никаких жертв ради трона.
Член Рюрика прижимается ко мне, но что-то на кончике кажется незнакомым. Липким, твердым, неумолимым. Когти на концах его зажимов.
Он отрывает губы от моей шеи, и я чувствую, как кровавое кружево цепляется за нас обоих, сковывая нас вместе за рты.
— Я научился одному трюку, чтобы держать зажимы свернутыми, — выдыхает он, прижимаясь ко мне, пока я выгибаю спину. Я даже не уверена, когда и как с меня слезли кожаные штаны, только то, что я возилась с ними, а потом их не стало. Его штанов и рубашки тоже.
Мы оба голые, и я не могу уклоняться от того, чего хочу.
Мне нужно, чтобы он был внутри меня, сейчас же. Мне плевать, как это произойдет.
— Тоже от Любима? — дразню я, но Рюрик смеется, кровавое кружево спутывается, пока он не заставляет его растаять горячими каплями по своему подбородку, по моей шее, узоры на наших спинах вспыхивают так, что я могу видеть его окровавленное вампирское лицо.
— У него нет пары; я научился сам, пока ты спала эти последние несколько ночей.
И тогда он бросается вперед, и я ахаю, широко раздвигая ноги, чтобы принять этот дополнительный обхват. Если и были какие-то сомнения в том, будет ли больно от шипа на кончике его члена, они рассеиваются, как только он входит в меня. Я чувствую мягко ребристую кожу его зажимов внутри, настойчивое, но приятное растяжение моей киски вокруг него и горячий жар в самом моем конце.
С развернутыми зажимами Рюрик подходит идеально. Когда они обвиты вокруг его ствола, он балансирует на грани того, что я могу принять, не переходя черту. Я заполнена им, жаром его яичек, спрятанных внутри меня, его крыльями, ниспадающими по обе стороны от нас, его сердцем, бьющимся о мое. У него определенно есть сердце. Получил ли он его, запечатлевшись на мне, или оно у него было до этого, я не знаю. И мне плевать.
Я обвиваю руками его пушистую шею, ногами — его бледное тело, и трусь скрещенными лодыжками о его корематы. Они распускаются для меня, светясь так же ярко, как кровавое кружево на его крыльях. Маленькая комната пропитывается запахом его феромонов.
Рюрик
