Три седьмицы до костра - Ефимия Летова

— Ну и зря, — неожиданно заявил Север со своей лавки.

Я запнулась. Надо же, вот вам и "слушать не станет".

— Почему зря?!

— Так то какой-то обычный рыцарь, а то князь, — по-деловому рассудил самый младший брат. — Во-первых, демон сильнее, и вряд ли рыцарь с ним справится. Во-вторых, он многое умеет. В-третьих, с ним куда интереснее. Ну, правда же, он и обличие менять может, и летать, наверное. Умел демон летать?

— Умел, но… — я совершенно растерялась. — Но он же демон, страшная тварь, и…

— А помнишь, ты как-то рассказывала историю о чудовище, которое превратилось в человека, когда принцесса его полюбила?

— Это было заколдованное чудовище, то есть, оно с самого начала было человеком, и вообще, уже поздно и пора спать! — разозлилась я. К сожалению, не всем чудовищам суждено стать людьми, и не все сказки идут по одному плану.

И не у всех сказок счастливый конец.

* * *

Прошло уже две седьмицы, а нового деревенского служителя так и не прислали. Жизнь шла своим чередом, если не считать слишком навязчивого общества Теда Гойба. Он подстерегал меня повсюду, куда бы я ни шла — в деревенскую лавку, на базар, на реку… махал рукой через забор у нашего дома. Расспрашивал о погоде, о настроении, о домашних делах, о здоровье, раздражая все больше и больше, с каждым сказанным словом. Уверенность в том, что все в его речах, от первого до последнего звука — абсолютная ложь, нашептанная, внушенная его и моими родителями, только крепла во мне день ото дня. Чем больше отец и мать объясняли, насколько замечателен, уместен и своевременен брак с юным ласом Гойбом, чем шире улыбался сам Теддер, чем приветливее кивала его родня, тем больше мне хотелось сбежать.

Но бежать было некуда.

Вот и сегодня, увидев издалека его кудрявую темную макушку, я свернула с кратчайшего пути до лавки и пошла в обход, вдоль темных и голых полей, которые на исходе светеня засеют розовым сладким картофелем. По дороге я прошла и мимо сиротливого, опустевшего домика служителя Томаса. Почему-то представилось, как туда въедет еще один шумный, назойливый и бесцеремонный тип, озабоченный демонами и тьмой, хотя, может быть, нам повезет, и домик так и останется пустовать, мы и без служителя не пропадем, и…

Я замерла, вглядываясь вперед. Еще вчера плотно закрытое и глухо зашторенное окно в домике было распахнуто настежь. На ветру колыхались новые светлые занавески.

* * *

Отчего-то мне становится тревожно, и эта тревога все нарастает по мере того, как я смотрю на открытое окно. Надо бы просто подойти, постучать в ворота, познакомиться с вновь прибывшим служителем — так бы сделала мама, так бы сделала Саня, да и все нормальные люди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отворачиваюсь и иду дальше, стараясь даже краем глаза не зацеплять ветхий забор или кособокую крышу. Прежний служитель Томас сам за ремонт уже много лет как не брался, но деревенские охотно и в разнобой ему помогали, в результате чего домик оказался весь в заплатках. Старые и новые доски в заборе чередовались, словно нарочно, черепица на крыше тоже отличалась пестротой — отпавшие плиточки заменяли новыми, не особо заботясь о цвете и даже размере… Дался мне этот дом и новый служитель!

В лавке было почти безлюдно. Полная и неизменно мрачная лавочница хмуро оглядела меня с головы до пят.

— Светлого неба, ласса Лия.

— Ну, светлого, — хмыкнула женщина, колыхнув полными плечами, укрытыми теплой вязаной шалью. — Невестушка…

… Даже один на один с тварью я не чувствовала себя настолько беспомощной и загнанной в угол.

Купив новые иголки взамен заржавевших старых и нитки для шитья, я направилась было к выходу. Хотелось спрятать лицо, закрыть глаза, никого не видеть, не слышать шепотков за спиной — хотя, может, и не было никаких шепотков, просто мне казалось, что каждый встречный и поперечный обсуждает, как наконец-то просватали болезную Вестаю.

— Тая! — окликнул меня знакомый голос, я обернулась на звук.

В локтях пяти от меня стояла женщина, тоже полная, округлая, но в отличие от лавочницы вся какая-то тёплая, уютная, согревающая, словно свежеиспеченный хлеб. Я окончила школу только в этом году, но, погруженная в свои мысли, не сразу узнала лассу — учительницу Слова и по совместительству школьную управляющую. А ведь словесные упражнения всегда давались мне неплохо — и чтение, и письмо.

— Говорят, ты замуж выходишь, Таюшка?

Да кто ж им всем разболтал, да и зачем? Впрочем, новости у нас всегда расходятся быстро. Можно подумать, ситуация какая необычная, или я последняя в деревне незамужняя осталась?

— Может быть и так, ласса Лиата, — пробормотала я, пристально глядя на земляную дорожку, где-то кто-то, видимо, обронил плошку с творогом. — Сложно пока загадывать…

Белые творожные комочки лежали сиротливыми облачками.

— Я ведь не просто так спрашиваю, Таюшка. В город переезжать не планируешь, учиться дальше не будешь?

Я удивилась. В город у нас уезжали нечасто. Денег в деревне особо ни у кого не водилось, на что же жить и учиться? Туда-сюда особо не накатаешься.

— Нет, ласса.

— В следующем году, говорят, детишек велят и с десяти годов брать. А у нас, сама знаешь, учителей мало, каждый на счету, занят с утра до ночи. Пойдёшь к нам в школу работать? У тебя голова всегда была светлая, даром, что молчунья такая, а умница, я тебя сразу разглядела. Умная, спокойная, добрая, младших братьев растить помогала, мне такую и надо. Сперва помощницей поработаешь, а потом и сама начнёшь. Другую бы девчонку молоденькую я бы и не взяла никогда, а замужнюю лассу с удовольствием. Опять же, лишний доход в семье никогда не лишний, — она улыбнулась. — Что думаешь?

… Может быть, и правда моя непутевая жизнь может наладиться? В деревне дел всегда по горло, а вот такой работы немного, любая в радость, а детей я люблю, с ними совсем не так, как со взрослыми. С детьми можно быть самой собой, быть честной, и при этом не опускать глаз. Выйду замуж, будет у меня всё как у всех, как надо, как нормально, как принято. Муж, дом, дети, хлопоты… А к Теддеру Гойбу — надо, наверное, заставлять себя называть его "Тед" — я привыкну. Ко всему можно привыкнуть.

… Привыкла же я даже к твари. Можно врать другим, но не себе — почти за две седьмицы лет — привыкла, смирилась. Кровь — невелика цена. И даже если тварь меня