Николай Сухомозский - За гранью цинизма

— Чаю выпьешь? — столь нелепый вопрос, пожалуй, как никакой другой «соответствовал» обстановке.

— Да.

Прошла, как ни в чем ни бывало, на кухню, зажгла горелку. Набрала воды в чайник, поставила. Из навесного шкафчика достала коробку «Птичьего молока» — любимых Димкиных конфет. Ополоснула и без того чистые чашки.

Тишину в квартире нарушил свисток закипающего чайника.

— Может, что-нибудь скажешь? Или язык проглотил? — пришла в себя Елена.

— Нет! Язык на месте.

— Ну, так изволь объяснить ситуацию!

— Как?

— Тебе, наверное, виднее. К тому же, надеяться на суфлера в подобной ситуации — нонсенс.

«Господи, что она городит? Почему не спросит, где он взял ключ?»

— Лена…

Раньше Бородач ее так никогда не называл.

…Я тебе должен сказать…

«Какая невыносимо длительная пауза!»

— … Должен признаться… Мне было… видение. — Задерихвост как-то странно на нее посмотрел.

«Он что, совсем спятил?»

И вслух:

— Ну и что, это повод среди ночи врываться ко мне в квартиру?!

— Не знаю. Прости. Я спал А, может быть, нет. Точно не скажу. И тут крыша дома над моей постелью разверзлась. Многоэтажка стала похожа на раскрывшийся тюльпан, в центре которого находился я. Откуда с небес вдруг опустилась пурпурная шелковистая мантия невиданных размеров. По ней, едва касаясь ткани босыми ногами, ловко спустился седобородый старец, разительно похожий на нищего, просящего милостыню у метро «Дорогожичи». Он остановился у моей кровати и изрек:

— Чтобы вкусить запретного плода от Древа познания и прикоснуться к истине, необходимо избавиться от скверны. Ты готов к этому?

В том, что Бородач умолк, переводя участившееся дыхание, ничего странного не было. Оно заключалось в другом. В том, что Елена верила услышанному.

— Ну? — нетерпеливо поторопила она ночного гостя.

— …Я ответил утвердительно. И сказал нищий, то бишь, старец: «Иди и кайся!» «В чем?» — переспросил я. «В том, что ты совершил и чего не совершил, но намеревался». «Я готов». «Значит, в дорогу!»

После этих слов где-то в вышине зазвенели серебряные колокольчики. Пурпур вздыбился волнами и рядом с моей кроватью возник паланкин. Держали его четыре крылатых ангела. Усадили поудобнее старца и умчали, не попрощавшись, в небесную высь.

— И что дальше?

— Дальше я поднялся, оделся и отправился к тебе.

— Но ключ? — спохватилась Елена. — Откуда он у тебя взялся?

— Не знаю. Вернее, его у меня… не было и нет.

— Хватит морочить голову!

— Честное слово!

— ?!

— Оказалось, для того, чтобы открыть замок, ключ мне вовсе ни к чему. И другие не менее труднообъяснимые с точки зрения науки вещи произошли. Я, к примеру, сейчас вижу сквозь стену.

— Опять начинаешь?

— Нет, Лена! Мне самому страшно. А у тебя в ванной справа от двери — зеркало, треснутое сверху наискосок, слева — белая бельевая корзина, над нею — детское вафельное полотенце сиреневого цвета…

— Хватит! — неприятный холодок заполз под халат, легкой судорогой пробежал по спине.

— Кран, между прочим, каплет: или закрыт неплотно, или протекает, — отрешенно продолжал Бородач.

— Я же ясно сказала: достаточно! — Елена стукнула ладошкой по столу. — Или тебе нравится меня пугать?

— Избави господи! Почему ты так решила?

«Сюжет для Эдгара По или Альфреда Хичкока».

— Посиди немного, я загляну к сыну.

Через минуту, когда Елена вернулась на кухню, Задерихвост меланхолично помешивал ложечкой чай в своей чашке.

— Видишь, я чай подсластил. А ведь ты сахар поставить на стол забыла. Я же, пока ходила к Димке, нашел. Сходу и безошибочно. Хотя никогда у тебя в квартире не был, — визитер жалобно посмотрел на хозяйку.

«Час от часу не легче!»

— Но не в этом главное, правда? — Елена налила янтарной жидкости и себе.

«Что я мелю?»

- Правда, — тихим эхом откликнулся Задерихвост.

— Ты сказал, что должен в чем-то мне признаться. Или я неправильно поняла?

— Все верно! — Ради этого я сюда и явился… столь странным образом. Грешен перед тобой…

«О письмах, небось, сейчас заговорит».

— Но, право, не столь уж сильно…

Ночную темень за окном вспороло эхо выстрела.

— Помогите! — захлебнулся в истерике истошный женский вопль.

— Я мигом! — вскочил на ноги Бородач.

— Подожди, — взяла за руку непрошеного, но, безусловно, желанного гостя Елена.

Она не могла объяснить даже себе, что это — озарение, интуиция? Но вдруг отчетливо поняла: крик — вовсе не зов о помощи, а хитроумная попытка выманить на улицу Бородача.

— Не пущу! — Она решительно встала на пороге кухни.

— Как?! Неужели ты сохранишь ко мне хоть каплю уважения, если я сейчас останусь здесь?

— Помогите! — вновь раздался душераздирающий крик-мольба.

«Неужели я позволю подлости восторжествовать над добродетелью?»

— Не верь, умоляю!

— О чем ты, Еленушка?

Задерихвост, негрубо оттолкнув ее, бросился в прихожую. Надел ее босоножки. Обернулся на пороге:

— Как жаль, что я не успел поведать тебе главного…

…Она проснулась с дикой головной болью. До утра глаз так больше и не сомкнула. Все думала: что бы значил этот странный сон?

— Сны под пятницу обязательно сбываются, — авторитетно заявила Елене соседка, заглянувшая спозаранку, чтобы одолжить несколько гривен до пенсии. — Но с точностью наоборот. Так что ожидай вскоре важных известий. А то, что гость убрался восвояси в твоей обувке, означает, что он непременно вернется.

Ухожу, ухожу… Тебе ведь пора мчаться в свою лабораторию.

Ветер пылесосил небо. Как самая педантичная хозяйка, он заглядывал буквально в каждый закуток своего поистине сказочного жилища. «Сюда, там немного, не забыть пройтись повторно здесь».

И, о чудо!

Прямо на глазах становились чище и сочнее оранжево-багровые краски заката.

Крылатым рысаком пронесся вихрь над водной гладью, стремительно взмыл вверх, играючи смахнул с небосвода — у самого горизонта — легкую паутину облачков. Выглянула одинокая звездочка, совсем крохотная и дрожащая то ли от космического холода, то ли испуганная столь стремительным и непредсказуемым порывом ветра. Она смотрела на мир трогательно и беззащитно, с какой-то детской непосредственностью.

Елена любила непогоду. Будь-то проливной дождь или метель, ураган или гроза. Штиль в природе с его неизменным «ясно» казался пресным до ломоты в зубах. Мертвой схемой, а не жизнью. Или чем-то вроде тюремного заключения в одиночке. В разгуле же стихии видела что-то удалое, бесшабашное, и этим ве-ли-ко-леп-но-е!