Прости за любовь - Вета Маркова

Я вздрагиваю от прикосновения его руки к моей щеке и почему-то появляется желание нырнуть в его объятия, спрятаться там от всех проблем.

— Да так, ничего, — резко отвечаю я и сбегаю в комнату собирать вещи и будить сестрёнку.

Слышимость в бабушкином доме отменная, у этих стен нет тайн. Слышу, как бабушка всё рассказывает Генриху, выкладывая во всех подробностях об отношениях с Люсей, тёткой Оли. Непроизвольно краснею. Ужасно стыдно, ведь придётся принять его помощь. Мама растила меня самостоятельной, приучила рассчитывать только на саму себя и свои силы. И вчера помощь Генриха на трассе была, пожалуй, первой помощью, принятой мной от мужчины.

Вздрагиваю от прикосновения рук. Я не слышала, как в комнату зашёл Генрих. Зашёл и положил свои руки мне на плечи, деликатно прижав меня к своей груди.

— Вика, и как со всем этим кошмаром ты собираешься справляться сама?

— Как-нибудь…

Мой ответ не устраивает этого мужчину. Генрих поворачивает меня к себе лицом, запускает свою руку мне в волосы, прижимает к себе сильнее и тихо шепчет на ушко, обжигая его своим дыханием:

— У тебя есть я. Привыкай… — и, поцеловав в щечку, отпускает.

Я ещё не ответила согласием на предложение Генриха встречаться. Не ответила и отвечать не собиралась, а вот Генрих решение, пожалуй, принять успел. Только вот почему мне возражать не хочется?

Пока я собирала вещи Оленьки, моя сестрёнка должна быть самой нарядной, Генрих развлекал маленькую трещотку. Они даже успели сходить умыться. Мне осталось собрать только мои вещи, здесь сложнее. Для прогулки вязаный костюм — то, что надо. А вот в чём пойти на ёлку с Оленькой? В чём ходить в доме? Решаю забраться в чемодан и отыскать там своё любимое платье, тёмно-синее, с шифоновыми вставками. Я покупала его себе на день рождения, мечтала одеть его в ресторан. Но мой праздник был омрачён работой Максима. В тот вечер он ушёл на работу, а я сидела дома одна. Обидно, у нас даже столик был в ресторане заказан заранее…

Хлопает входная дверь, известившая о приходе гостя, и тут же из кухни доносится:

— Где эта п…ка? Прикатила? К ребёнку на пять минут заскочила, опекунша х…ва. Даже ворота закрыть потрудилась.

Я тяжело вздыхаю и направляюсь на кухню утихомиривать Люсю, попросив Генриха побыть с Оленькой. Люся ещё не протрезвела после новогодней ночи, это заметно по её голосу.

— Явилась, с…ка, — с новой силой начала голосить Люся, увидев меня. — Что в Москве то не живётся? Своих-то чего нарожать не можешь, на чужих рот разеваешь? Я тебе кровиночку мою не отдам!

Люся орёт и несёт всякую чушь. Если бабушка ещё пытается ей возразить, то я просто молчу. Стою и молчу… Говорить ничего не хочется, да и не смогу ничего сказать. К горлу ком подкатил… Если хоть слово скажу, расплачусь. Люся не должна видеть мои слёзы. Я — сильная!..

За окном мелькает тень. Кто ещё на нашу голову? Без стука дверь распахивается и на пороге возникает папа!.. Этого ещё не хватало. Вот ему теперь точно придётся всё объяснять, не отстанет.

Отца я люблю. Когда была маленькой, мы часто общались. Он даже пытался приглашать меня к себе в гости. Но когда я повзрослела, поняла, что в доме отца меня любит и ждёт только отец. Остальные меня люто ненавидят, именно из-за того, что он любит. Бегала я только к его матери, моей второй бабушке, где и встречалась с папой. Вот она меня всем сердцем любила, к ней и мама моя в гости ходила, даже когда второй раз замуж вышла.

Отец здоровается, закрывая за собой дверь.

— Что за крики, словно кого-то прирезали. Люся, опять ты буянишь?

— А по что они не разрешают мне с племянницей общаться? — возмущается Люся.

— Люся, иди домой, проспись. А то полицию вызову и привлеку за дебош… — серьёзно произносит папа.

Я не сразу замечаю, как Люся и папа переводят взгляд в одну точку, и точка их интереса не я. Они смотрят куда-то за меня… Я оборачиваюсь именно в тот момент, когда на мои плечи ложатся уже знакомые мужские руки. И почему-то это прикосновение приносит мне столько уверенности и спокойствия…

— Что за крики? Ребёнка напугали. Клавдия Ивановна, успокойте Оленьку, пожалуйста. У Вас может получится, у меня не получилось…

Бабушка быстро уходит в комнату и начинает ворковать с Олей, а я не знаю, что мне делать. Стою и смотрю на папу, а он улыбается мне. Давно я его таким довольным не видела.

Люся, увидев и успев рассмотреть мужчину, изрекает:

— Да-а-а!.. И докажите мне, что она не ш…ха… На нормальных такие не смотрят…

Но сообразив, что ляпнула лишнее, Люся, под суровым взглядом моего отца, проворно выскакивает, не прощаясь, за дверь, лишь аккуратно и плотно её прикрывает.

— Добрый день, Вадим Игоревич. Вы пропустили приём в ноябре.

Папа откашливается в кулак, ухмыляется:

— Добрый! Поэтому Вы, Генрих Альбертович, находитесь рядом с моей дочерью?

Мужчины приветливо улыбаются и открыто смотрят друг на друга. А я таращусь на папу. Папа наблюдается у Генриха? Чем болеет мой папа? Почему он мне никогда ничего не говорил об этом?

— Вика, ты не перестаёшь меня удивлять, дочь, — папуля обнимает меня, прижимает к своей широкой груди и целует в лоб. — Привет, девочка моя.

— Папа… — я хочу возмутиться и оправдаться, но в комнату входит бабушка и вбегает Оля. В их присутствии возмущаться не хочется.

— Я пришёл по делу, — начинает разговор отец, и я сразу догадываюсь, о чём он хочет поговорить. — Виктория, подпиши заявление о вступлении в наследство.

Я отрицательно качаю головой.

— Вика, я не спрашиваю. Я требую, — в голосе папы появляются властные нотки, так он со мной редко разговаривает. — Бабушка просила домик тебе оставить, а ты отказываешься. Нельзя так…

— Давайте завтракать. Вадим, давай с нами, — приглашает бабушка всех к столу.

— Мать, никто не будет ничего делать, пока Вика не поставит свою подпись вот здесь, — и он тычет пальцем в лист бумаги, — и сейчас! Вика!..

— Не дави на девку, — заступается за меня бабушка, внимательно смотрит на меня и добавляет. — Мою последнюю волю ты тоже не исполнишь?

Вот и бабушка переходит на другую сторону. Генрих снова стоит за моей спиной и держит меня за плечи, молчит. А мне от его рук спокойно, словно за спиной стена незыблемая. Потом мужчина вдруг наклоняется и тихо шепчет на ушко:

— Вика, ну, что ты в самом деле. Подпиши. Отец ведь