Сандра Мэй - Лукавый ангел

Которую ты своими руками отправил в логово к Оуэну Клиффу, цинично используя в своих интересах ее влюбленность в тебя и готовность помочь. Что такое, Дагги? Почему ты скрипишь зубами так, словно у тебя глисты? Это же правда. Здесь не перед кем выпендриваться, только ты сам — и ты же, собственной персоной. Лучший собеседник в мире — твое второе «я».

Даг соскочил с постели, нашел сигареты, открыл окно и сел на подоконник. На горячей коже таяли доверчиво влетевшие в комнату снежинки…

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Лето этого года

Материалов на Оуэна Клиффа не было ни-ка-ких. При этом все знали, что Клифф — преступник. Так часто бывает в нашем причудливом и жестоком мире. Все знают, что в ночных клубах процветают проституция и наркоторговля, — но без доказательств и прямых улик сделать ничего нельзя. В особенности — если ты федеральный агент и в городе чужой.

Конечно, был Билл Хоган, старый и надежный, как скала, друг и учитель, были ребята из отдела по борьбе с наркотиками, были коллеги, еще не успевшие скурвиться и продать честь мундира за большие и очень большие бабки — но все это ничего не стоило по сравнению с тем фактом, что Оуэн Клифф был абсолютно чист, стерилен перед законом. Налоги и те платил исправно.

Даг Брауни слонялся по Городу Ангелов, строил из себя крутого парня из Восточных штатов, играл по маленькой в казино «Маджестика» и отчаянно искал зацепки. Хоть какие-то. Жил он одновременно в двух местах. Крутой парень из Висконсина обитал в шикарном (умеренно) отеле на Холмах, а оперативник Даг Брауни снимал комнатку в портовом районе, где не принято интересоваться ни документами, ни твоим настоящим именем. Его окружали пуэрториканцы, рыбаки, докеры, шлюхи, пенсионеры, студенты, мексиканцы, секретарши и прочая живность, населяющая любые, даже самые блестящие метрополии мира.

Здесь он познакомился с Сэнди Милверер.

Это было в июне, одной теплой и звездной ночью, когда Даг возвращался из своего очередного рабочего «загула», хмуро размышляя о том, что его пребывание в Городе Греха становится все более бессмысленным. Хорошо хоть в рулетку ему везет необыкновенно, и потому казна расходов почти не несет, но ведь и дело не движется.

Визг был девчоночий, отчаянный — и все же какой-то… жизнерадостный. Даг очнулся от своих невеселых размышлений и посмотрел направо, в темный проулок между двумя кирпичными длинными домами. Там копошилась какая-то темная масса, слышались смешки, непристойности, веселые проклятия — и возмущенный, чуть испуганный девичий голос:

— Отвали от меня, Родригес, понял?! И убери… убери свои лапы… Ай!

Очередное проклятие веселым не было. Судя по всему, невидимая девчонка сопротивлялась невидимому Родригесу всерьез. Даг вздохнул и шагнул в темноту.

Парней было пять или шесть, все малолетки, на всех одинаковые бейсболки козырьками назад, приспущенные чуть ли не до колен широкие штаны и спортивные куртки. Обычная портовая шпана. У стены сжалась девчушка, Дагу показалось — лет пятнадцати, светленькая, в голубых джинсах и белой маечке. В руках девчушка сжимала кусок арматуры, а перед ней на земле корчился и завывал не в меру любвеобильный, по всей видимости, Родригес. Судя по характерной позе, отхватил он по тому самому месту, которым собирался пошалить с девчушкой.

Даг рявкнул:

— Эй! А ну, брысь отсюда!

Малолетки повернулись как по команде и уставились на пришельца. Даг вздохнул. Этот контингент был самым отвратным — справиться с ними бывшему морскому пехотинцу и федеральному агенту ничего вроде бы не стоило, но… не калечить же детей? Однако Даг, начинавший карьеру полицейского в Гарлеме, прекрасно знал, на что способны эти волчата, всегда нападающие стаей и не ведающие страха перед неотвратимым наказанием.

Он молча вынул из кармана пушку и демонстративно медленно взвел курок.

— Быстренько выматываемся, пока у всех все цело… не считая Родригеса, но он тоже пусть выматывается.

Ворча и огрызаясь, шпанята отступили с поля боя. Даг ни на секунду не спускал с них глаз. Потом повернулся к девчушке — и выяснил, что ей никак не пятнадцать, и даже не шестнадцать, вполне она взрослая и во всех смыслах сформировавшаяся девица.

Она шагнула к нему навстречу, бросила арматуру и протянула испачканную ржавчиной ладошку.

— Спасибо вам большое! Я жутко перепугалась. Меня зовут Сэнди Милверер. Я живу в этом квартале, и, похоже, с этим пора кончать.

Она улыбалась, хотя еще пять минут назад ей грозило как минимум групповое изнасилование. Потом Даг поймет: Сэнди просто не умела долго переживать. Она любила весь мир, даже столь несовершенный, как мир портового района Лос-Анджелеса…

Он провожал ее домой, а она болтала без умолку, а на крыльце своего дома неожиданно встала на цыпочки и звонко поцеловала ошеломленного Дага в щеку.

— Спасибо еще раз. Давай сходим на пляж в воскресенье?

Он кивнул, и Сэнди с веселым смехом умчалась домой. Даг недоверчиво потрогал небритую щеку, на которой еще горел ее поцелуй. Как будто фея поцеловала, подумалось ему…

И они пошли на пляж, и Сэнди ныряла с его плеча в набегающие волны, кувыркалась и хохотала, брызгалась, требовала мороженого, познакомила его со своими подружками, затащила его в кино… Короче говоря, всего за один день очаровала сурового оперативника до такой степени, что он начал чувствовать себя совсем молодым и безгрешным еще парнишкой Дагом Брауни по кличке Домовой, у которого в семье было пять сестренок, и потому он никогда, никогда в жизни не обижал девочек, хотя ему очень, очень этого хотелось…

А еще через неделю Сэнди отдалась ему там же, на пляже, только ночью, когда волны светились зеленым и серебряным, а звезд было столько, что и темноты не видать. И Даг Брауни, нежно и осторожно баюкая в объятиях свою хрупкую фею, почувствовал себя самым счастливым на свете человеком.

Надо было молчать. Надо было просто прожить этот летний роман, чтобы потом бережно хранить в душе светлые, звонкие, пахнущие морем и апельсинами воспоминания о звонком смехе и жарких поцелуях, о гладкой коже и изумленных веселых глазах цвета весенней травы, о тихом серебряном голосе его маленькой феи, которым она рассказывала ему, дремлющему с блаженной улыбкой на губах, немудреную историю своей жизни — историю, в которой не было ни единой трагедии, ни единого предательства, ни единой обиды. Ничего из того, что успело отравить душу опытного тридцатипятилетнего копа.

И однажды он все ей рассказал. Сэнди слушала, широко распахнув изумрудные свои глазищи, а потом заскакала по растерзанной постели от возбуждения. Для нее это была всего лишь игра, захватывающая дух авантюра.