Надин Арсени - Миленький ты мой...

Дальнейшие события почти полностью стерлись из памяти беглецов, не осталось практически ничего, кроме воспоминания о все усиливавшемся ветре, о соленых брызгах, коловших лицо, о валах, вздымавших суденышко, подобно гигантским качелям.

Ощущая каждой крупицей своего существа неумолимую толщу ледяной соленой воды под собою, Таня сжалась в комок на дне лодки; Марсель, не бросавший весел, несмотря на явную тщетность всяких усилий справиться с всесильной дикой стихией, из последних сил пытался удерживать судно в таком положении, чтобы волны не могли его опрокинуть. Он был сосредоточен на единственной мысли — не дать Тане погибнуть, исчезнуть навсегда, не позволить жестокому чудовищу — этому бескрайнему северному морю — поглотить хрупкую, но такую дорогую для Марселя, жизнь юного существа, забившегося в угол на дне трещавшей по швам лодчонки.

7

Потом он пришел в себя на борту норвежского сейнера. Их так и нашли, Таню, в полном беспамятстве, и его — вцепившегося в обломки весел с такой силой, что едва удалось разжать руки, дабы поднять его на борт.

Едва приоткрыв глаза, Марсель зашептал запекшимися губами Танино имя. Сидевший рядом с ним капитан догадался о причинах его беспокойства и утешил его, сообщив по-английски, что женщина, найденная в море вместе с ним, тоже жива и находится в соседней каюте.

Неписаный морской закон предполагал полное бескорыстие при спасении терпящих бедствие и запрещал задавать в таких случаях лишние вопросы. И Марселя, и Таню подняли на корабль, еще совершенно бесчувственных растерли спиртом, переодели в сухое, каждому, разжав стиснутые зубы, влили в рот немного рома.

Хотя они и обрели уже способность говорить, их не спрашивали ни о чем. Марсель молчал, только выразил благодарность спасителям. Таня, даже если бы захотела, была лишена всякой возможности общаться с окружавшими ее людьми, так как их язык был ей так же непонятен, как и им — ее собственный. Пока они были в России, безмолвствовать приходилось Марселю, чтобы избежать излишних подозрений; теперь наступил Танин черед притворяться глухонемой.

Судно пристало к норвежскому берегу утром следующего дня. Перед тем, как расстаться, капитан выдал Марселю и Тане по комплекту неброской гражданской одежды и немного денег, дабы они могли продержаться первое время. Не тратя слов попусту, Марсель молча пожал ему руку.

Узкие брюки и свитер грубой вязки, слишком большая для ее маленькой хрупкой фигурки куртка с капюшоном — все это делало Таню похожей на мальчика-подростка, отправляющегося во время школьных каникул на экскурсию в горы. В таком виде Таня чувствовала себя страшно неловко, поражаясь, что, несмотря на необычность обстоятельств и столь резкий поворот судьбы, способна сосредотачиваться на таких пустяках.

Они шли по центральной улице портового городка, пытаясь найти почту, чтобы дозвониться до французского посольства в Осло. Таня, боявшаяся того, что ее странный наряд непременно привлечет к ней всеобщее внимание, с удивлением обнаружила, что никто на нее не косится и не хихикает вслед. Это придало ей немного уверенности. Таня подняла глаза на Марселя и вопросительно на него посмотрела. Марсель молча улыбнулся и обнял ее за плечи. Он еще не успел прийти в себя и осознать, что теперь ему ничто не угрожает. Единственное, что он знал совершенно точно, и что наполняло его чувством глубочайшей радости, исполненного долга, спокойствием и душевной ясностью — это было сознание того, что Тане теперь будет хорошо, что с нею ничего больше не может случиться.

Почувствовав руку Марселя на своем плече, Таня попробовала отстраниться, — подобное поведение на улице, среди посторонних людей, считалось у нее на родине крайне неприличным. Марсель рассмеялся и крепче прижал ее к себе; Таня покорилась и впервые почувствовала гордость за своего красивого черноволосого спутника, — высокого, сохранившего гордость осанки и открытый взгляд уверенного в себе человека, невзирая на годы неволи и унижений.

Глядя по сторонам, Таня изо всех сил пыталась убедить себя в реальности происходящего, но никак не могла отделаться от ощущения, что все это снится ей, что стоит проснуться и она снова окажется, подобно сказочной Золушке, в том страшном месте, откуда лишь на краткий миг вырвали ее сладкие грезы. Окружавший Таню, новый и неожиданный мир, разительно отличался от всего, что ей приходилось видеть до сих пор, равно как и от того, что рисовало ей когда-либо ее воображение.

Ухоженные домики напоминали ей картинки в детских книжках; все они были разными и ни один не напоминал барак, зрительный образ которого соответствовал в Танином воображении слову… дом. Вместо портретов Вождя, лозунгов и призывов, бивших в глаза кумачом и обилием восклицательных знаков, улицы были украшены пестрыми рекламными щитами. Стайки светловолосых детей, спешивших в школу, весело перекликались через улицу; взрослые тоже держались непринужденно, улыбались друг другу, доброжелательно поглядывая на шедших в обнимку Марселя и Таню. Они были одеты ярко и разнообразно, в отличие от безликой серой людской массы на улицах российских городов, где до этого успела побывать Таня.

В глубине ее сознания начало рождаться понимание того, что же такое свобода в самом широком понимании этого слова.

Если бы ее попросили сформулировать ее представления об этом, она вероятно, сказала бы, что свобода — это возможность быть самой собой, не бояться открытого проявления добрых чувств, возможность быть рядом с любимым человеком и не опасаться ежесекундно за его жизнь, зависящую от чужого грубого произвола.

Телефонная трубка дрожала в онемевшей руке Марселя. Казалось, она обрела самостоятельную жизнь и, подобно пойманной птице, пытается вырваться из силков. Раздавались длинные размеренные гудки; сердце Марселя отстукивало совсем другой, прерывистый, бешенный ритм. Скоро, вот сейчас, он услышит родной глуховатый голос — голос отца!.. Господи, сделай так, чтобы он был жив! С детства, особенно после смерти матери, между ними установилась столь глубокая внутренняя связь, которой были не страшны любые преграды и самые дальние расстояния, что Марсель свято верил тому, что непременно почувствовал бы, если с отцом случилось бы что-то из ряда вон выходящее. Да и старый барон, с точки зрения Марселя, не мог не ощущать на уровне инстинкта, что его сын жив и по-прежнему нуждается в нем. Они никогда не признавались друг руту в связывавшей их глубокой взаимной любви; все всегда было ясно без слов, их вполне заменяли неуловимые жесты и взгляд, крепкое мужское рукопожатие…