Кэтти Уильямс - С Новым годом, с новым счастьем!

– Как бы там ни было, факт остается фактом – я учительница Клэр… – она прокашлялась, – и я пригласила вас, чтобы поговорить о том, как учится ваша дочь.

Значит, он женился. В ее сознании он остался прежним привлекательным холостяком, но, вообще-то говоря, было бы странно, если бы он не женился… Интересно, любил ли он жену? Что с ней случилось? Может, они развелись?

– Я захватила несколько работ Клэр… – она опустила глаза на листочки с детскими рисунками и круглым, неуверенным почерком.

– Ты изменилась.

– Все меняются, – отрезала Кэтрин, но его слова больно ударили ее. – Таков результат прожитых лет.

– Итак, ты стала учительницей. Кто бы мог подумать!

– Все верно. А теперь поговорим о Клэр. Или дать вам еще немного времени, чтобы обсудить меня? Я занятой человек, мистер Дюваль.

– Вот как? И чем же ты занята? Обручального кольца на пальце нет, следовательно, полагаю, ты не замужем.

Она чувствовала себя мышью, с которой играет кот и которая тычется в разные стороны, выискивая, куда бы спрятаться.

– Вот, у меня здесь несколько рисунков вашей дочери. – Она протянула ему пачку, и он принялся просматривать листочки, поворачивая их так и эдак, чтобы понять смысл рисунков. Кэтрин смотрела на его склоненную голову и думала о том, что если она и изменилась, то он – определенно нет. Просто несправедливо, что шесть прошедших лет почти не оставили на нем следа. Его мрачноватое обаяние будоражило ее, как и раньше, и его тело осталось таким же сильным и гибким. Она перевела взгляд на его пальцы – длинные, умные пальцы – и на мгновение закрыла глаза, стараясь прогнать воспоминания об этих пальцах, ласкающих ее.

Он однажды взял ее – и так и не отдал. У нее не было любовников, кроме него, хотя мужчины рядом были. Друзья. Безобидные, добродушные люди, мужья подруг, да еще Дэвид, тоже учитель, но в другой школе. Дэвид тоже был безобидным и добродушным и, дай она ему хоть малейшую надежду, обязательно перевел бы их отношения в более интимный план. Но с тех пор, как Доминик… Это несправедливо, про себя вдруг возмутилась она. У него жизнь шла вперед – он женился, стал отцом чудесного ребенка. А ее жизнь, впервые призналась она самой себе, замерла на месте, как часы без завода.

Его взгляд снова был обращен на нее, сдержанный, настороженный, и она усилием воли вернула себе деловой вид.

– И что я должен об этом сказать? – поинтересовался он, возвращая стопку рисунков на стол и откидываясь в кресле.

– Родители, как правило, в восторге от успехов своих детей, – сообщила ему в ответ Кэтрин намеренно ровным тоном. – Клэр, между прочим, прекрасно освоилась в классе. Она ходила в школу до приезда сюда?

– Нет. – Его тон отнюдь не поощрял продолжения дискуссии на эту тему.

– Понятно. В таком случае она прекрасно усваивает английский. Алфавит знает назубок и, учитывая обстоятельства, довольно бегло читает.

– Учитывая что?

– Учитывая, – ответила Кэтрин, рассерженно вспыхнув, – что это ее первое знакомство со школой.

– Ее мать говорила на двух языках. – Ответ его прозвучал ровно и бесстрастно, без малейшего намека на его подспудные мысли об этой говорившей на двух языках женщине.

– Понятно. – Она запнулась, издерганная его враждебностью, и нервным жестом прикоснулась к безукоризненно тугому пучку на затылке. – Тем не менее я уверена, – продолжила она, – что детям, особенно в возрасте Клэр, очень нужна поддержка и внимание родителей. Я так поняла, что вашей жены здесь сейчас нет?

– А от кого ты выудила подобную информацию? – ледяным голосом отозвался он. – Надеюсь, ты не выспрашивала мою дочь о ее частной жизни? Я не вижу, каким образом учеба Клэр касается ее жизни дома, тем более ты сама мне сказала, что учится она хорошо.

– У нас школа, мистер Дюваль, – не менее ледяным тоном сообщила ему Кэтрин. – Не в наших привычках расспрашивать учеников об их семье. Тем не менее то, что происходит с ребенком дома, сильно отражается на том, что с ним происходит в школе. Клэр очень замкнута и очень взвинченна.

– И ты винишь в этом меня? – Он испепелил ее уничтожающе-презрительным взглядом.

– Я ни в чем вас не виню, – раздраженно возразила она. До сих пор ей не приходилось иметь дело с трудными родителями. Как правило, родители, платившие за образование своих чад, с восторгом внимали рассказам об их успехах. На родительских собраниях они ловили каждое ее слово.

Доминик Дюваль был родителем, не желавшим сотрудничать со школой, и Кэтрин понимала, что его личная неприязнь к ней играет в этом весьма существенную роль, только не знала, насколько большую.

– Давай-ка сразу кое-что проясним, – сказал он, чуть наклонившись вперед. Ощущение его присутствия было настолько подавляющим, что Кэтрин буквально вжалась в спинку кресла. – Ни ты и никто другой не имеет права совать нос в мою личную жизнь. Твое дело – учить мою дочь, и на этом твои обязанности заканчиваются.

– Тот факт, что мы были знакомы, никак не отражается на том, что ты сейчас говоришь? – перебила Кэтрин, выведенная из себя его наглостью. – Будь так добр, постарайся, чтобы неприязнь ко мне не мешала тебе слушать то, что я говорю тебе как учитель твоей дочери.

– Избавь меня от своих учительских нотаций, – процедил он сквозь зубы. – То, что между нами было, – в прошлом. Если бы я не отправил дочь в эту школу, наши дороги вообще никогда бы не пересеклись. Но, к сожалению, они пересеклись, и нам обоим надо с этим смириться. Тем не менее будь добра – не суй свой нос в жизнь моей дочери. – Доминик поднялся.

Он считал разговор законченным, и Кэтрин насупленно закруглилась, отдавая себе отчет в том, что инициатива уплыла из ее рук.

Из кабинета они вышли в зал, где несколько старших учениц занимались танцами. Учительница музыки нетерпеливо била по клавишам, а полдюжины девочек, сосредоточенно хмуря бровки, пытались придать своим движениям хоть какую-то синхронность.

Доминик остановился, заинтересованно посмотрел на эту картину, а потом перевел взгляд на Кэтрин.

– Что заставило тебя бросить рекламный бизнес? – спросил он, засунув руки в карманы и идя дальше. Похоже, он не сомневался, что она побежит следом, но и не особенно волновался, так это или нет.

Его вопрос сначала поставил ее в тупик, и лишь через несколько мгновений она вспомнила, что работа в рекламе была частью мифа, созданного ею на несколько коротких головокружительных месяцев другой жизни.

– Мне нравится работа учителя, – смущенно сказала она. – А что делал ты все эти шесть лет?

Они прошли в вестибюль, где еще несколько девочек уселись по-турецки прямо на полу, ожидая, когда за ними придут. Стена за ними представляла собой одну огромную доску объявлений – со множеством сообщений о школьных мероприятиях и даже выставкой лучших детских рисунков.