Джоконда Белли - Воскрешение королевы

— Надо открыть коробки, — предложила я, — и чемоданы тоже.

— Я в них уже смотрел. Ничего. Я облазал эту комнату дюйм за дюймом. Думаешь, я зря торчал здесь по ночам? Говорю тебе, здесь ничего нет, — сказал Мануэль шепотом, будто нас могли услышать.

— Странно, не правда ли? Зачем же тогда они заделали эту комнату? Ведь в доме есть чердак. Пахнет мерзко, — заметила я. — Старой одеждой.

— В одном из чемоданов лежат чьи-то пальто. Мыши свили в них гнездо. Отсюда вонь.

— Бррр. — Меня передернуло от отвращения. Запах был не то чтобы совсем невыносимый, но густой, кислый, и от него сделалось трудно дышать.

Мануэль водил лучом фонарика из угла в угол. Гобелен на стене изображал сцену благовещения. Свет фонарика на мгновение выхватил его из темноты. Я схватила со стола свечу и поднесла ее к гобелену.

— Осторожно! — перепугался Мануэль. — Что ты делаешь?

— Пытаюсь рассмотреть получше. Такого света не хватает.

Мануэль с обиженным видом покосился на свой фонарик. Он был старый, алюминиевый, но довольно яркий.

— Он у меня с детства, — заявил он, освещая стену. — Так что не так с гобеленом? Он весь изодранный, вытертый. Не понимаю, как его до сих пор не выбросили.

— Вот именно, — согласилась я, — а он до сих пор висит на стене.

— Наверное, его не так-то легко снять. Я подошла к стене, держа в руке свечу.

— Посмотри на Деву Марию, — проговорила я задумчиво. — У нее темные глаза и волосы. Я таких раньше не видела. Обычно ее изображают белокурой.

— Гобелен, — проговорил Мануэль, наконец сообразив, о чем я толкую. — Подземный ход, вырытый похитителями Каталины, закрывал гобелен. Поэтому Хуана ни о чем не догадалась. А я-то искал ларец, понимаешь, Лусия? Искал ларец, как полный идиот. Но постой. Дай мне немного подумать. — Он закурил и жадно, словно глоток кислорода, вдохнул сигаретный дым. На этот раз запах табака показался мне даже приятным. — Это же так просто, не правда ли? Тайник под гобеленом. Я обыскал весь дом, заглянул под каждую картину. Мне и в голову не приходило, что эту стену сделали специально, чтобы скрыть очевидное.

Мануэль как заколдованный уставился на стену.

Гобелен висел на деревянном крючке. Мануэль ощупал стену вокруг него.

— Придется вытащить гвозди долотом, — решил он и передал мне фонарь. Он слабо замигал. — Чтоб тебя, — выругался Мануэль. — Я забыл поменять батарейки.

У него слегка дрожали руки. Сигарета висела в уголке рта. Мне было непривычно видеть Мануэля таким взволнованным. Я и сама нервничала, и руки у меня были холодными как лед. То же самое, вероятно, чувствует археолог, когда понимает, что стоит на пороге великого открытия, и его поминутно охватывает то радостное возбуждение, то безотчетный страх. Гобелен казался мне покровом на гробе похороненного заживо. А что, если он скрывает древнее проклятие? Я знала, что Мануэль страшится свидания с Хуаной, хотя с тех пор прошел не один век, и кровь, которая текла в его жилах, едва ли хранила память о тюремщиках королевы. Я боялась, что ее ненависть станет преследовать всех нас: и меня, и Мануэля с Агедой, и моего нерожденного ребенка. Гвозди с треском выскочили из стены. Пыль попала мне в нос. Фонарь мигнул и погас.

— Черт! — взорвался Мануэль. — Подожди.

Я подала ему свечу, и он поджег ее при помощи зажигалки. Потом мы зажгли еще две свечи и укрепили их на столах расплавленным воском. Разделавшись с остальными гвоздями, Мануэль осветил открывшуюся часть стены. Я ждала изумленного выдоха, радостного вопля.

— Что там, Мануэль?

— Дверь, — ответил он. И повторил: — Я вижу дверь. Я слышала его тяжелое дыхание.

— Дверь?! — удивилась я.

Нам пришлось полностью сорвать гобелен со стены. Нетерпение Мануэля передалось и мне. Оба мы взмокли. Капли расплавленного воска угрожали упасть мне на пальцы. Не знаю, сколько времени ушло на борьбу с гобеленом. Перед нами была узкая деревянная дверь. Мануэль толкнул ее. Она распахнулась, и нашим взорам открылось небольшое, почти идеально круглое помещение, вырубленное в углу дома, из которого вели вниз ступеньки. Мы находились в самой старой части дома. Стены были неровными и шершавыми. Мануэль пробормотал себе под нос что-то о перестройке третьего этажа.

— Дед должен был знать, — прошептал он.

Мы пробрались к лестнице. В руке у Мануэля была свеча. Я держала еще одну. Вытянув руку в темноту, я наткнулась на что-то деревянное.

— Мануэль, — выговорила я.

Он остановился. В стене была устроена ниша, закрытая деревянной дверцей с мудехарской росписью. Дверцу крест-накрест перечеркивали два шнура, скрепленные сургучной гербовой печатью: пять звезд и балка, герб маркизов Денья.

Мануэль поднес к дверце свечу. Недоверчиво потрогал печать. На его лице блестели капельки пота. Я дрожала от холода. Мануэль передал мне свечу и потянул за шнуры. Я зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела глубокую нишу, а в ней ларец.

Это был небольшой сундук, обитый очень темной, почти черной, кожей с тремя светлыми вертикальными полосами. Он странным образом напоминал гроб Хуаны, который покоился в королевском мавзолее Гранады под тяжелой плитой, украшенной статуями королей. Потрясенная, я прижала ладонь ко рту.

— Не трогай его, Мануэль, — проговорила я. Он посмотрел на меня как на безумную. — Мы его нашли, а теперь давай оставим все как есть, лучше ничего не знать.

Мануэль отстранился и протянул мне свою свечу. Расплавленный воск обжег мне руку.

— Поставь ее на пол, — велел Мануэль, — и принеси еще.

Я аккуратно установила свечу на полу, приклеив ее воском, и притащила еще четыре. Мануэль все равно откроет ларец, думала я, вспоминая романы ужасов и истории об археологах, которых погубило проклятие египетских гробниц. Я чувствовала себя суеверной дурочкой. Когда я вернулась в потайную комнату, Мануэль сунул мне зажигалку, приказав зажечь все свечи и расставить их на полу. Его лицо неуловимо изменилось. Оно оставалось таким же сосредоточенным, но на губах играла улыбка счастливого ребенка. Мануэль с превеликой осторожностью тянул на себя ларец, словно прикасался к самому прошлому, которое могло оттолкнуть его или навеки затянуть в свой водоворот.

Достав ларец из ниши, Мануэль поставил его на пол и принялся колдовать над золотыми замочками, бормоча что-то себе под нос. Я чувствовала себя лишней, разлучницей, узурпировавшей его любовь, предназначавшуюся Хуане. Он любил ее так, как Хуана любила Филиппа, такой любви не страшна сама смерть. Такая любовь и есть смерть. Мануэль жаждал увидеть во мне Хуану, но на самом деле ею был именно он; не той Хуаной, о которой он грезил, а Хуаной Безумной, которую держали в заточении его предки.