Паранойя. Бонус - Полина Раевская

— Сплюнь! — делаю страшные глаза, потому что, если Долгову надоест придуриваться, мало никому не покажется.

Увы, поздно. Аннушка уже разлила масло, да и любые ритуалы бессильны, когда кто-то начинает при Сереже хаять русских. Удивительное дело, но вдали от Родины он вдруг стал страшно патриотичным. Поэтому, когда бабуся ступает на тонкий лед, Долгов моментально теряет все напускное радушие.

8

— Чем же она так плоха? — вкрадчиво интересуется он, когда старушка заявляет, что сразу была против русской школы, но у ее зятя, понимаешь ли, ностальгия.

— А вы сами не видите?

— Честно говоря, не улавливаю связь. Неужто вы считаете, что в других школах нет “невоспитанных” детей?

— Безусловно, я так не считаю. Но я не для того уезжала из этой богом проклятой страны, чтобы мой внук перенимал менталитет варваров и алкашей! Мне иной раз вообще стыдно, что я русская, а тут — на тебе, бабушка, — русская школа.

— Милый, пожалуйста, — прошу я, надеясь предотвратить назревающий конфликт. Но Долгов уже закусил удила.

— Варваров и алкашей, значит, — жестом отмахнувшись от меня, оскаливается он, словно акула, почуявшая кровь, — только вот я что-то не припоминаю, чтобы русские, осваивая свои территории, вырезали под корень аборигенов, а потом каждый ужин и обед запивали вином, кидая в качестве извинений огрызки с барского стола тем, кого не добили. Или я не по тем критериям сужу и не с тем цивилизованным миром сравниваю? Может, все дело в том, что русские не притащили из жопы мира отсталых бедолаг и не заставили их пахать поля, стегая плеткой по спиняке?

— Все дело в том, что вы просто утрируете.

— Это я — то утрирую? После того, как вы целую нацию записали в алкаши и варвары?

— А что мне вам, составить список всех недостатков?

— Да уж потрудитесь, а то ваша русофобия больше смахивает на продукт левацкой пропаганды.

— Прекрати устраивать цирк! — шиплю я, когда набирающий обороты скандал начинает притягивать слишком много внимания, и детский концерт грозит закончиться срывом. Но кто бы меня услышал?

— А что же вы, раз такой патриот, переехали? Жили бы в своей замечательной стране! — распаляясь, подливает бабка ещё больше масла в огонь, и конечно же, Долгов взрывается.

— Вот из-за таких, как вы, и переехал, которым стыдно быть русскими, но не стыдно быть лицемерными пидорасами!

— Кошмар! Это какой-то кошмар! — шокировано хватается старушенция за сердце, Витя с шумом втягивает воздух, а я второй раз за последние десять минут хочу провалиться сквозь землю.

— Нет, кошмар у вас был бы, если бы наша страна не давала посредственностям возможность получить бесплатное образование или не оказывала бы бесплатную медицинскую помощь. Вы вообще в курсе, сколько здесь бомжей только лишь потому, что однажды они чуть не сдохли от банальной простуды и залезли в сумасшедшие долги? Нет? Так почитайте статистику!

— И тем не менее, вы здесь живете, а не там!

— Да! Потому что не имею тупоголовой привычки категорично заявлять, что здесь все плохо, а там хорошо. Но давайте будем откровенны, здесь с тем стартовым набор, что мы имели, мы бы ни за что не стали тем, что мы есть сейчас. Поэтому не надо пиздеть, как стыдно, что мы не родились “белым мусором” и не прожили в трейлерном парке всю жизнь. А было бы именно так, потому что здесь шансы даются лишь исключительным людям: исключительного ума, исключительного таланта, исключительной красоты, исключительных физических способностей и так далее. Все остальное — мусор.

Дальше начинается самый настоящий базар. Концерт-таки срывается, и это просто ужасно.

Не в силах смотреть на разгорающуюся вакханалию, прошу няню собрать ребятишек и спешу на парковку. Мне нужно подышать. Внутри все кипит от злости, и в то же время я едва сдерживаю слезы бессилия. Иногда мириться с характером Долгова очень тяжело, порой, и вовсе невыносимо. Тем более, когда знаешь, что он мог бы сделать над собой усилие. Мог бы, но не посчитал нужным.

Именно это пренебрежение к тому, что, лично я считаю первостепенным, и вызывает у меня злость, и обиду. У всего должны быть границы, и у проявлений характера тоже. Особенно, если они задевают тех, кого ты любишь.

— Миссис Акерман, — спешит водитель открыть передо мной дверь мерседеса.

— Спасибо, Иван, но я немного подышу, — качаю головой и отхожу чуть подальше, чтобы взять себя в руки. Ругаться при детях не стоит, они всегда очень остро воспринимают наши с Долговым размолвки. Впрочем, мне и самой не хочется, но и промолчать тоже не представляется возможным. Поэтому, когда Долгов подходит ко мне, не могу удержаться от шпильки:

— Надеюсь, тебе полегчало.

— Не неси чушь! — огрызается он, зная, что я права. Он всегда злится, когда понимает, что наворотил дел.

— Ну, да. Я несу чушь, а ты — молодец, испортил детям концерт.

— Ну, прости, Настюш, что у меня на все есть свое мнение.

— Проблема, не в том, что у тебя есть свое мнение, Сереж, а в том, что тебе плевать, насколько оно уместно здесь и сейчас. А, учитывая, что твои дети готовились целый месяц, чтобы порадовать тебя, это выглядит паршиво.

— Знаешь что?! — повышает он голос, обжигая меня взбешенным взглядом. — Если бы я постоянно думал, что уместно, а что — нет, ты бы не стояла сейчас передо мной в плаще за пятьдесят штук баксов и не водила бы детей в элитную школу.

— И это твой аргумент? — вырывается у меня смешок.

— Ах, ну да, ты же у нас выше это, и деньги тебя не интересуют, — тянет он издевательски и тут же снисходительно добавляет. — Но только лишь потому, Настюш, что ты никогда не знала в них нужды. Ты не знаешь, каково это лезть из кожи вон, чтобы у твоего ребенка были на Новый год хотя бы мандарины, конфеты и гребаная елка. Ты не знаешь деньгам цену, не знаешь реальной жизни, не знаешь, как тяжело достается то, на что ты закатываешь свои глазки.

— Вот как? — усмехаюсь дрожащими от ярости губами. Внутри меня поднимается такая буря, что я едва способна соображать, не то, что помертвевшим голосом произнести. — Может, я и не знаю, каково это лезть из кожи вон ради мандарин, конфет, и гребаной елки. Но зато я знаю, каково это трястись в подвале, думая, выживет ли мой ребенок, если меня снова изобьют или изнасилуют.

Долгов бледнеет, как полотно, но мне уже плевать.

— Так что не смей мне говорить про “реальную жизнь”