Анатолий Охотин - Всего одна ночь

— Перестань! — оборвал его Качалин. — Какой шпионаж? Какие тайны у этих проходимцев, кроме тех, что они обирают собственное население, спекулируют продовольствием, собранным по крохам со всего мира. — Антон поднялся из-за стола, проговорил с угрозой: — Сейчас я потолкую с команданте! Он что вообще о себе возомнил?! — Качалин, едва сдерживая гнев, выскочил из палатки в чернильную темноту ночи.

— Ни хрена не просекаю, — пожал плечами недоумевающий механик и повернулся к Усольцеву: — Он что, запал на нее, что ли?

— Ты мне надоел, — проскрипел Усольцев, не отрываясь от еды.

— Спросить нельзя? — уязвленно буркнул Володя.

Ответом было молчание.

Володя только хмыкнул и старательно заработал челюстями.

Качалин беспрепятственно влетел в покои команданте. Сунувшегося было к нему часового Антон просто проигнорировал, оттолкнув со словами: «А поди-ка ты, сынок, подальше!»

Оказавшись внутри замкнутого освещенного двумя аккумуляторными лампочками пространства, Антон застал прелюбопытную мизансцену. Два рослых охранника (вероятно, Володя имел в виду именно их, когда говорил о двух амбалах) навытяжку стояли возле откинутого полога и, вытаращив глаза, со страхом наблюдали, как их повелитель корчится под столом, стоя на карачках и исторгая грязные ругательства на языке своего племени. Команданте обеими руками держался за промежность.

Элис зажалась в углу маленьким свирепым зверьком и следила настороженным взглядом за находящимися в палатке мужчинами. Было очевидно, что сдаваться она и не помышляла.

В пяти шагах от девушки сидел на раскладном стульчике молодой высокий парень в военной форме, но без знаков различия. Он смерил вошедшего Антона внимательным изучающим взглядом, и Качалин тотчас почти физически ощутил исходящую от молодого негра резко отрицательную ауру. Хотя Антон и не особо доверял подобным штучкам, относя их к мистике, одно он знал точно: сидящий сбоку от Элис человек им не союзник. Прежде Антон не встречал его в лагере.

Качалин подошел к Элис, помог ей подняться, озабоченно спросил:

— Вы в порядке?

— Кости пока целы, — сказала Элис.

— А что здесь стряслось?

— Я ударила его в пах, — кивнула она на команданте.

— Это необдуманный поступок.

— Но он полез ко мне! А я этого не люблю. — Слезы закипали в ее глазах, она держалась из последних сил.

— Ничего страшного не произошло, — вкрадчивым тоном на хорошем английском пояснил с усмешкой незнакомец. — Команданте по праву старшего хотел лично досмотреть журналистку, потому что у него появилась информация, будто у этой девушки есть кассета со съемками запрещенных для показа объектов.

— Господи, да что они такое выдумывают! Ничего запретного я не снимала, потому что меня это не интересует. Во всяком случае, не вам учить меня журналистской этике. Я буду жаловаться вашему премьер-министру!

— Бред какой-то, — по-русски пробормотал Качалин, отчаянно соображая, как с наименьшими потерями выпутаться из щекотливой ситуации.

И вдруг Элис громко разрыдалась. Слезы, сколько она их ни сдерживала, все же прорвались наружу. Она размазывала их руками по щекам. Вот когда Антон по-настоящему струхнул. Видеть слезы слабых — женщин и детей — было для него непереносимой мукой. Он потерянно замер, не зная, чем помочь Элис. И тут она сама бросилась к нему и крепко обняла, плотно прижимаясь дрожащим телом. Сквозь тонкую ткань одежды он слышал, как исступленно колотится ее сердце. Элис попала в серьезную переделку и стремительно увлекала его за собой в страшную бездну, откровенно демонстрируя их близкие отношения. Но — черт возьми! — сейчас Антону было глубоко наплевать на прямую угрозу. И хотя палатка команданте была не тем местом, где Антон хотел бы обнимать Элис, ему было приятно чувствовать рядом с собою эту прелестную девушку, вдыхать запах ее волос и еще что-то неуловимое, волнующее. Это было странное ощущение близости с женщиной, как бы уже знакомое по прежнему опыту, но в то же время необычное, новое, неизведанное, до глубины души потрясшее Антона. Он понял, что без Элис отсюда не уйдет.

— Энтони! — горячо зашептала она ему в ухо. — Скажи этому самцу, что я твоя девушка. Ради Бога, забери меня отсюда. Ты ведь тоже белый, должен меня понять.

Антон усмехнулся:

— А разве не журналисты больше всех кричат о расовой дискриминации?

— Энтони…

— Ладно, я попробую, Алиса, — пообещал Качалин, по примеру Элис переиначивая ее имя на русский лад. — Но учти, он захочет получить взятку, придется раскошелиться. Я знаю местные традиции, они все здесь этим занимаются. Подозреваю, что они тебя потому и задержали, чтобы выжать деньги.

— Проходимцы! Они не получат от меня ни цента!

— Помолчи, Элис, возьми себя в руки, иначе мы долго отсюда не выберемся. Я попробую все уладить.

Поднявшийся тем временем команданте, охая, уселся на стульчик и взмахом руки отослал вон подчиненных, видевших его позор.

Загородив собою Элис, Антон обратился к старшему офицеру:

— Команданте, я готов принести извинения за необдуманный поступок своей девушки. Я признаю, что ее поведение не было примерным, но будьте снисходительны, она устала, собирая материал, буквально с ног валится. В подобной стрессовой ситуации каждый человек может сорваться. Я прошу вас отпустить ее с миром, а возникшее недоразумение мы с вами, надеюсь, уладим. К удовольствию обеих сторон.

Как и следовало ожидать, команданте закочевряжился.

— Но она ударила меня в мужское место! Я не уверен, что смогу сегодня иметь женщину! Позор!

Антон поспешил его успокоить:

— Пока это только предположение, офицер. Уверен, у такого сильного мужчины все получится.

Лесть усыпляет. Клюнул на нее и команданте.

— Хорошо, — согласился он с доводами Качалина, — я ее отпущу, но мне положена компенсация.

Возбужденная Элис постучала Антона по спине кулачком и прошептала:

— Скажи ему, что он тоже тронул меня за женское место, однако я не требую ничего взамен!

— Элис, — шикнул на нее Антон, — помолчи, пожалуйста!

— Ваша подруга чем-то недовольна? — поинтересовался команданте.

— Нет, ничего, это наши давние споры… Команданте, я дам вам пять банок отличного немецкого пива, и мы забудем про обиды. Годится?

— Двадцать банок! — выкрикнул офицер, выбросив вперед два пальца, сухих и корявых, как оголенные корни.

— Десять! — гнул свое Качалин. — И это все, что у меня есть с собой.

— Пятнадцать! — настаивал команданте. — Учтите, я не один, со мной брат Нкваме. — Он показал пальцем на сидевшего парня.