Помни об этом - Виктория Королёва

– Еба-а-а-а. Эт тема!!! – пьяно басит светловолосый покойник, похлопывая своего другана по плечу.

У меня вспыхивают красные молнии в глазах. Понятия не имею кто это, но, если он тоже её задолбал, я снесу голову и не замечу. Внутри оголённые провода. Только подумай про огонь, взорвётся на хуй.

– А-то!

Смотрю на то, как второй подкуривает, передаёт зажигалку интересующему меня мудаку. Оцениваю. Делаю это машинально. Перед спаррингами всегда так делал. Нужно заранее понимать на что можешь рассчитывать. Я не долбаёб без царя в голове, просто так не полезу. У меня на случай пиздеца кастет в кармане. Не понадобится, но всё равно есть.

Два хлюпика бухих. Лежачих на обочине жизни не пиздят? Забью болт на эту джентельменскую херню. Марина сказала, что у неё синяк на половину руки, как он хватанул. Что ж… я буду посильнее хрупкой девочки.

– Слушай, а если мы через этого хера… – щёлкает пальцами в воздухе, – бля… как его там… Ну… этот, рыжий такой, в очках ещё постоянно ходит. Тёлка у него блонда, волосы до жопы. Бля! Не помню. Не суть, короч, может через него сде…

– Ээээ, братан, стопэ, – прерывает второй, – придержи мысль, я ща вернусь.

Пацан резво разворачивается, намереваясь свалить.

– Мих, ты куда? Ток вышли же. Если сиг нет, я дам, давай постоим, меня сейчас блеванёт от кальчика. Пиздец. Надо продышаться.

– Ща.

Отмахивается и ныряет обратно за дверь попутно, свою сигарету туша о стену. Искры летят в разные стороны. А я отрываюсь от кирпича, чтобы медленно тронуться в сторону уёбка.

Глава 24

– Ритуль, может вот такое, а? Весёленький цвет, как думаешь?

Мама прикладывает к груди отрез из бирюзового атласа. Кривлюсь, но вовремя исправляюсь и выдавливаю улыбку. Она у меня рыжая теперь. Бирюза не очень. Но, я старательно веду себя прилично, я же хорошая девочка… хорошая дочка. Не хочу обижать, но и здравый смысл донести тоже не получается.

– Мам, может готовый вариант? – ещё раз предпринимаю попытку переубедить.

И ещё хочу добавить пару предложений… но молчу. Хорошая девочка – помню про это.

– Хочу что-то свежее, – воодушевлённо отвечает, – не шаблонное как у всех. Своё!

Прикрываю глаза. Боже мой…

Поглядываю с тоской на пёстрые ряды из мотков с тканью, какой-то фурнитурой, нитками и прочим… Мама в приподнятом настроении, вот уже неделю как. Такая счастливая, словами не передать. У меня всё диаметрально противоположно, но собой её настрой не порчу. Терплю. Улыбаюсь. Не имею я право желчь выбрасывать в атмосферу только из-за того, что у неё в личной жизни всё ништяк, а у меня пробито дно.

И ведь ничего не расскажешь! Мне не хватит духа рассказать о том, что есть видео позорное и про унизительную сцену в туалете юридического. Моя мамочка умрёт от потрясения, если узнает. В её голове – я цветочек. Приходится соответствовать.

Только когда она ко мне интерес теряет и отворачивается к очередным моткам, смотрю в пол, пряча эмоции.

Я домой хочу. Я устала. Я седьмой час брожу между тряпками, нитками, пуговицами и прочей фигней!!! А всё почему? А потому что мама летит в отпуск… И ей срочно нужен тот самый сарафан по щиколотку, но такой, чтобы пипец объёмный и летящий. Как в молодости бурной…

У меня дёргается глаз.

Как пчёлка она кружится вокруг пёстрого разнообразия, вся такая воздушная и лёгкая. А я вот придавленная пудовой стеной рядом плетусь. Моя кислая мина повод подтрунивать у скучающих продавщиц. Вот им весело.

В какой-то момент начинает звонить телефон из маминой сумки, хочу окрикнуть, но она так увлечена, что приходится самой лезть и смотреть кто там такой настырный. Третий раз звонит. Наверное, её «молодой человек». Я, кстати, его видела мельком. Невысокий, коренастый, около пятидесяти лет с залысиной, но вполне весёлый дядька. Чисто внешне не айс, но мама от него в восторге, судя по поведению, а он сам такими глазами на неё смотрит, что хоть с огнетушителем рядом бегай.

Л-любовь.

Изрядно помучавшись, выуживаю вопящий аппарат и вижу:

«Оля С»

Мурашки по коже… потому что я знаю только одну Олю С… одну.

Руки дрожат, кидаю взгляд на спину мамы. Не смотрит. Отступаю назад, дыхание сбивается… Зачем она звонит? Внутренняя тревожность нещадно накидывает варианты. Один хуже другого.

В груди разливается паника, выхожу из магазина, как можно тише дверь прикрывая, пальцы колет, но я всё равно нажимаю на принять… Зажмуриваюсь. Ветер в лицо, волосы в разные стороны разносит, а в груди всё сжимается. Каким-то шестым чувством понимаю, что сейчас будет полный пиздец.

Через вздох слышу:

– Взяла всё-таки! – орёт Ольга Семёновна в трубку торжествующе-зло, – Проснулась совесть наконец-то?! – и без перехода: – Мой мальчик между жизнью и смертью!!! Из-за твоей паскуды – дочери! Вырастила шалаву!!! Шаболду! Я его засажу, поняла меня?! Чуть не убили мальчика моего! Я так этого не оставлю! Найду управу! Всех вас закопаю! Что-то случится, я так не оставлю!!! Засажу!!! – голос срывается на визг.

Обмираю вся, в груди бьётся сердце, намереваясь вырваться из тела. Засажу? Больница? Грубые слова ранят, но это ничто по сравнению с тем, что было сказано.

Игнат… она про него сейчас? Фантомная боль в теле. Синяк на руке пульсировать начинает, я словно чувствую пальцы Андрея там и на шее тоже, когда он меня словно куклу прогнул над унитазом.

И именно в тот момент, когда я не знаю, что сделать правильнее, ответить ей или сбросить, у меня вырывают телефон. Резко и рывком. Вздрагиваю оборачиваясь.

– Я сказала, – звучит очень тяжелый и спокойный голос мамы, – чтобы ты больше никогда не звонила мне, разбирайся со своим уголовником сама!

Мимо народ идёт, мы на ступенях в магазин стоим, ветер, голоса, но я слышу только то, что они говорят, полностью концентрируюсь на маленьком пластике в руках матери.

– Он не виноват! Его подставили! Андрюша никогда!!! Это твоя шлюха его подставила! Натравила на него мужика! Это она! Он в больни…

Лицо мамы каменеет и становится каким-то отталкивающе яростным. Отступаю на шаг, слетаю с одной ступени и ногу подворачиваю, но не чувствуя боли выпрямляюсь. Дыхание давно сбито, а пульс скачет как ненормальный. Ловлю все эмоции, жадно всматриваюсь.

– Я всё сказала! – Жёстко рубит. – Будешь звонить, я напишу на тебя за преследование, понятно?

Мама сбрасывает и разворачивается ко мне, сокрушённо выдыхая ловя мои глаза. Там нет больше ярости. Просто какая-то грусть, словно она расплакаться хочет от бессилия, но держится. И это меня пугает.