Дорис Смит - Песня, зовущая домой

О, как же я была глупа, как доверчива! «Обвести вокруг пальца», — сказала Лу Армстронг. О коттедже нечего и говорить, с этим я могла смириться — да я уже давно забыла об этом. Адам воспользовался всеми — Энн, Колином, Магдой, так почему бы не мной? Он воспользовался мной против Колина — это было непростительно. И еще много других попыток — хотя некоторые все же казались довольно детскими, как, например, когда он хотел поставить меня между Колином и Магдой или когда он должен был разозлить Колина той сценой с поцелуем, устроенной после концерта в доме престарелых. Наконец, попытка унизить его в моих глазах этой ложью насчет его тщеславия, когда мы возвращались из Сикоува.

Странно, что Адам с таким пониманием отнесся к нашему браку и так старался помочь. Возможно ли, думала я, что его отношение к Колину наконец-то стало меняться?

Что верно, то верно: вечер оказался совсем не тем унылым и одиноким, на который я себя настраивала. Уже пора было будить детей.

Шоу началось традиционно: завывающие волынки, развевающиеся килты, переливающиеся голоса. Колин во всех регалиях, но с обнаженной головой, — и это в пронизывающе холодную ночь! — спел несколько шотландских баллад, приглашая всех окружающих петь вместе. Хотела бы я, чтобы он мог заглянуть в свою собственную гостиную и увидеть сияние на двух поддерживавших его личиках. Критики на другой день могли навесить на все это ярлыки сентиментальности и нереалистичности, но для моего первого Нового года в Шотландии я большего не могла и пожелать.

Колин пел в окружении танцоров, исполнявших шотландские танцы. Неожиданно к нему подскочила маленькая фигурка Хани Харрис, тоже в национальном костюме, и он взял ее за руку и повел в танце. Он был серьезен и выглядел очень симпатичным.

Дети были зачарованы и время от времени вытаскивали меня танцевать, но когда шоу переместилось внутрь и пошли более сложные номера, они стали терять интерес.

— Куда делся папа? — поминутно спрашивала Руфь, потирая глаза ладошкой. — Мы его еще увидим?

Меня нисколько не удивило, что задолго до второго выхода Колина и она, и Йен уже снова уснули, она в кресле, он — распластавшись на коврике. Я растолкала их, и они, моргая, уселись, но через несколько мгновений их веки опять стали опускаться. С таким же успехом я могла смотреть шоу в одиночестве.

Камеры снова переместились на улицу. Умело организованный фон состоял из ночного неба и единственного прожектора. Световое пятно выхватило Колина, и мы приблизились к нему. Немногие голоса могли бы выдержать обжигающе-резкий воздух, но у этого не было равных. Сейчас он царил, как всегда, казалось, пронизывая безбрежные пространства. Он исполнял гимн, старинный и любимый всеми.

Большую его часть камеры перемещались, показывая темные и освещенные пространства, задерживаясь на двери или на здании, но ближе к концу они вернулись к неподвижной фигуре Колина. В первое мгновение я озадаченно подумала: я же почти не знаю его, но потом вспомнила. Таким выглядел мистер Невидимка в самолете, замершим, готовясь к встрече с неопределенностью. Мистер Невидимка выглядел замерзшим, задумчивым и старым; поэтому я не узнала его. Сейчас Колин тоже выглядел замерзшим, задумчивым и старым.

Возможно, лицо его и было постаревшим, но я вдруг вспомнила малыша, единственным способом утешить которого были объятия. В самом ли деле Колин уже перерос нужду в утешении, в особенности сейчас, после того как на глазах миллионов зрителей должен был танцевать с той, что он любил и потерял? Не имело значения, что советовал Адам; необходимо было что-то делать с этим застывшим спокойным лицом…

Адам! Так ясно, как будто она снова заговорила, я услышала предупреждение Лу Армстронг: «посмотрите, не начал ли он уже делать это». Я выпрямилась, как будто в меня ткнули булавкой. На этот раз яд оказался очень медленно действующим: «Ваш способ, Деб, очень земной, дающий каждому возможность дышать». Это звучало достаточно разумно, чтобы мне вовсю стараться вести себя спокойно и практично — и содержало достаточный разрушительный потенциал, чтобы Адам мог спокойно сидеть в ожидании краха второго брака Колина.

Требовалось что-то придумать, что-то сделать, но сейчас меня всю переполнило раскаяние и презрение к себе.

Неожиданно раздался голос Колина:

— Это была старая песня, милая моему сердцу и, я уверен, многим из вас. Но через каких-то пять минут у нас уже наступит Новый год, так что надеюсь, вы меня не осудите, если я спою новую песню, новее не бывает, потому что она до этого никогда не исполнялась публично. Надеюсь, она вам понравится, — бесхитростно добавил он, — потому что мне она нравится, и я надеюсь еще не раз ее исполнить. — Не похоже, чтобы это предусматривалось программой — так быстро все было высказано и никто другой не имел возможности вставить слово. То, что Колину удалось получить эти несколько лишних минут, могло только означать, что они были очень важны для него.

— Здесь, в Шотландии, — продолжал он, — Хогманэй [4] всегда связан с темой дома и возвращения домой. А что делает дом особенным, если не лица домашних? — Он улыбнулся, но не зрителям. Его глаза мечтательно глядели вдаль. Я догадался, что они видели Йена и Руфь или даже далекое прошлое, тот старый викторианский дом у дороги в Ланарк и братьев, толкающихся, швыряющихся подушками…

— Так что, оказывается, это песня о том лице, к которому хорошо возвращаться домой. — Его глаза вернулись из прошлого и теперь смотрели прямо на меня. — Нам в нашем доме повезло, — сказал Колин. — Наше лицо — из самых лучших.

В нашем доме. Что он имел в виду? Что мог он иметь в виду, кроме Слигачана? И все же — чье лицо? И кто это «мы»? Мужчина возвращается домой к жене; дети к матери. Но… нет, я не могла этому поверить. Просто это был способ сказать: «Спасибо, что вы такая хорошая экономка».

Не очень я красива, не слишком хороша, но к славному парнишке так тянется душа.

Он запел, в довольно медленном темпе и очень чисто, о весенних, подобных нарциссам, и о летних загорелых лицах, о загадочно темных зимних лицах и о лице своей любимой в янтарно-огненной оправе, подобно золотой осени.

Твое лицо всегда со мнойИ летом и весной,Уж нету листьев золотых,Но ты всегда в мечтах моих,И этой длиною зимойОстанься, милая, со мной!

Останься, милая, со мной … Я все еще думала: Нет, Деб, этого не может быть, это просто песня, когда ритм сменился.

В припеве было что-то свинговое, и камеры, которые до сих пор показывали лицо Колина, отдалились, как бы давая ему возможность сбросить путы. И он их сбросил! Чудесным образом он опять выглядел полным тепла.