Измена. Предательство (не) прощается - Марина Вуд

и не волнует! — я с вызовом смотрю ему в глаза, а сама думаю, как бы сейчас не завыть.

Он закрывает глаза, словно пытаясь собраться с мыслями, и после короткой паузы произносит:

— Настя, я понимаю, что наделал ошибок. И знаю, что ты сейчас этого не примешь, но… — он спотыкается на словах. — Но не надо рубить всё сгоряча.

— А что ты мне предлагаешь? Жить втроем? Точнее, впятером, шведской семьей? — произношу я едва слышно. — Ты предатель Андрей, и предал не только меня, но и Машу.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как в глазах начинают собираться слёзы. Не могу позволить ему снова увидеть мою слабость.

— Теперь ты волен жить, как хочешь, Андрюш, — говорю твёрдо. — С любовницами, со своей работой… только без меня. Я больше не буду частью твоей жизни.

Он делает шаг ко мне, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Всё, — шепчу я. — Не надо.

Почти механически он собирает свои вещи, останавливается на пороге, кидает последний, полный сожаления взгляд, и выходит. Я стою, одна посреди комнаты, совершенно опустошённая.

4

Настя

Машина тихо гудит, пока мы едем по длинной, не слишком загруженной улице. Сзади за мной в детском кресле сидит Машенька, крепко держа свою маленькую, детскую сумочку с единорогом. Она внимательно смотрит в окно, на сменяющиеся мимо деревья и дома, но, кажется, в голове у моего ребенка что-то назревает.

— Мам, а когда папа придет? — неожиданно раздается её голосок, пронзающий тишину в салоне авто.

От этого вопроса колет под левым ребром. Я стараюсь не показывать ей своих истинных чувств, сосредоточенно глядя на дорогу. Пять лет... Конечно, она уже многое понимает и чувствует, что что-то изменилось. Но как объяснить всё это пятилетнему ребёнку? Поэтому я набираю в грудь воздуха, чтобы ответить.

— Папа сейчас много работает и очень занят, Машенька, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал естественно и спокойно.

Ну вот, Анастасия, теперь ты лгунья для собственного ребенка.

Маша замолкает на секунду, продолжая смотреть в окно. Потом поворачивается ко мне, её глаза кажутся такими серьёзными.

— А почему он вчера не приходил? Мы же рисовать должны были, он обещал, — уточняет она, не сводя с меня пристального взгляда.

— Маш, ну ты же знаешь, работа иногда у папы непредсказуемая. Он очень занят, и поэтому не успел вернуться вчера. Но он обязательно с тобой порисует, только позже. — Проклинаю себя за это вранье, но всё равно с улыбкой киваю ей.

Она нахмурится, не до конца удовлетворенная моим ответом, и снова отворачивается к окну. Вижу, как её маленькие пальчики нервно перебирают сумочку на коленях.

— Он что, на работе живет?

— Нет, папа просто в командировку уехал, — отвешиваю себе мысленно хлесткую пощечину. Противно от того, что приходится её врать, но объяснять пятилетнему ребенку где на самом деле её отец, язык не поворачивается.

— А он далеко поехал? — тихо спрашивает она, не глядя на меня.

— Далеко, Машенька, — киваю я, стараясь не показывать дрожи в голосе. — В другой город.

Машенька снова поворачивается ко мне, её глаза теперь наполнены лёгкой тревогой.

— А он вернётся скоро? А то я соскучилась... — произносит она, и я вижу, как её нижняя губка чуть дрожит.

Я сжимаю руль сильнее, чтобы справиться с внезапной волной эмоций, накрывающей меня. Обманывать собственную дочь — самое ужасное чувство на свете, но другого выхода у меня сейчас нет. Придётся снова солгать, хотя это заставляет меня чувствовать себя ужасно.

— Конечно, он скоро вернётся, — говорю я, надеясь, что мои слова прозвучат достаточно обнадеживающе. — Ты даже не заметишь, как время пройдёт, и папа будет рядом с тобой.

Она кивает, но видно, что её мысли продолжают крутиться вокруг нашего разговора. Я почти чувствую, как она пытается осмыслить всё сказанное, понять что-то, что пока ей не до конца ясно.

— Мам, а папа больше не любит меня? — тихо спрашивает она, и её вопрос пронизывает меня, как холодный острый нож. Я не ожидала такого вопроса, даже не думала, что она может так подумать.

— Нет, Машенька! Ты что?! Папа тебя очень любит, — стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно твёрже и спокойнее. —Ты для него очень важна, просто у него сейчас очень много работы.

Она немного расслабляется, услышав мои слова, но всё равно смотрит на меня с лёгким недоверием. Я знаю, что она чувствует, что я что-то недоговариваю, но, к счастью, она слишком маленькая, чтобы до конца разобраться в том, что происходит.

— Тогда почему он не звонит? — уточняет она, нахмурив маленькие брови.

— Машенька, он сейчас очень занят. Но я обещаю, что он позвонит, как только сможет. И мы можем ему позвонить позже, когда он освободится, — киваю я, не зная, как объяснить ей эту сложную ситуацию.

Она на минуту замолкает, словно обдумывая мой ответ, а потом снова поворачивается ко мне.

— А если он забудет позвонить, как тогда?

— Он не забудет, — стараюсь говорить я уверенно, хотя внутри всё сжимается. — Я тебе обещаю!

Она улыбается, и мне становится немного легче от того, что, хотя бы сейчас я смогла её немного успокоить. Но с каждым днём мне будет всё сложнее скрывать от неё правду.

Мы подъезжаем к балетной студии, и дочка, казалось бы, на минуту отвлекается от своих мыслей. Я выхожу из машины и помогаю ей выбраться из кресла, поправляю её розовую шапку и разглаживаю курточку.

— Ты готова к занятиям? — спрашиваю я, стараясь перевести тему.

Она кивает, но её глаза всё равно остаются немного грустными.

— Мам, а если папа больше к нам не приедет, ты же меня не бросишь? — задаёт она свой последний вопрос перед тем, как войти в студию.

Этот вопрос выбивает меня из колеи. Я даже не успеваю ответить сразу, ощущая, как по щекам катится слеза.

— Машенька, я всегда буду тебя любить, что бы ни случилось! И папа тоже, — я наклоняюсь к ней и обнимаю крепко-крепко.

Мы проходим через широкие стеклянные двери, и я обнимаю дочку за плечи, направляя к раздевалке. Она уже знает, куда идти, и, почти не дождавшись меня, пробегает в коридор, где стены украшены чёрно-белыми фотографиями маленьких балерин. Под этими снимками часто