Карен Рэнни - Строптивая жена

От упоминания его фамилии улыбка Дугласа стала еще шире.

— Нисколько, леди Сара. Это урок, который учит радоваться тому, что мы имеем. Любить так, будто никогда не полюбим снова. Радоваться каждому мигу, проведенному с другом. Не считать свою жизнь и здоровье само собой разумеющимися. Брать от каждого дня весь смех, что в нем есть, все приключения, которые в силах пережить, все эмоции, которые выдержит сердце.

Сара слушала молча, потом отвела взгляд.

— Думаю, легче спрятаться, чем получать постоянные удары, — сказала она.

— Я никогда не говорил, что жизнь легкая штука, Сара. Требуется храбрость.

— Не уверена, что я храбрая.

— А я в этом абсолютно уверен. — Дуглас взял ее за руку. — Ты жалеешь о вчерашней ночи? — спросил он.

Она потрясенно смотрела на него.

— Нет.

— Ты уверена?

— Это ужасно с моей стороны? — тихо и испуганно спросила Сара. Она прочистила горло. — Это плохо — желать радости и удовольствия?

— Это называется жизнь, Сара, — улыбнулся Дуглас.

Что он тогда сказал? «У нас флирт»? Сейчас он улыбался ей, и на сердце у нее сделалось невероятно легко, как будто он способен смыть ее печали одним своим выражением лица.

Дуглас встал и подал ей руку. Полотенце упало на пол.

Вот это да!

Какой гипнотизирующий вид. Его мужское естество, казалось, росло, как просыпающийся и потягивающийся гигант.

Опершись на руку Дугласа, Сара встала и коснулась его плеча пониже царапин.

— Это я сделала?

Он глянул на отметины и улыбнулся:

— Я охотно готов получать раны в искусстве любви, Сара.

И он повел ее к кровати.

* * *

Вид у Сары был такой, будто она разрывалась между желанием убежать и стремлением повалить его на себя, приличия соперничали с падением нравов. Она ткнулась в него, окутав юбками, ее грудь прижалась к его торсу.

У нее вырвался судорожный вздох.

— С тобой все в порядке, Сара?

Она кивнула, задев волосами его нагую грудь. Дуглас старался сдержать дрожь, когда ее дыхание ласкало его кожу.

— Я не сделал тебе больно вчера ночью?

Она покачала головой, снова задев его волосами.

Как спросить жену, соединится ли она с ним снова? В его записной книжке о такой ситуации ничего не было.

Он отвердел и отяжелел, дыхание перехватывало, его обдавало жаром, хотя в комнате было прохладно. Сара… Он хотел быть в ней, хранить ее тепло и любить ее. Он хотел это все, ее запах, шелковистость ее кожи, вздохи и стоны наслаждения.

Он хотел слиться с ней в самом плотском атавистическом смысле, положить ее ноги себе на плечи и погрузиться в нее.

Встав спиной к кровати, он притянул Сару в свои объятия. Не поцеловать. Нет, сейчас он должен избавить ее от одежды.

Он начал расстегивать пуговицы ее черного платья. Сказать ей, что она прелестна, или это будет расценено как грубость?

— Почему ты носишь корсет? — спросил он, рассерженный возней со шнуровкой.

— Ты предпочел бы, чтобы я поступала как блудница? — спросила она, задыхаясь. — О Господи! Я ведь такая и есть?

Он поднял голову. В свете лампы глаза ее сияли, волосы рассыпались по плечам, румянец заливал щеки, губы изогнулись в улыбке. Никогда она не была такой прекрасной. Его жена, ждущая соития.

— Если ты блудница, тогда я… — Он заколебался. — Каков мужской вариант распутства?

— Пан? — предложила Сара.

Дуглас не знал, кто такой Пан, и отметил про себя, что потом нужно записать это слово и выяснить его значение. А пока он сосредоточился на шнуровке корсета.

— Почему женщины носят эти ужасные вещи? — спросил он, возясь с длинными шнурками.

— Чтобы сформировать правильные изгибы фигуры, — ответила она.

— Ты, должно быть, шутишь, — взглянул на нее Дуглас. — У тебя совершенные формы.

Сара покраснела еще гуще. Наклонившись, она спустила один рукав, потом другой, сняла лиф платья и вместе с корсетом бросила на скамью у кровати. На ней осталась сорочка и круглая юбка с какими-то хитроумными приспособлениями.

— Это обручи, — пояснила она, отталкивая его нетерпеливые руки, чтобы самой развязать ленты.

— Я совершенно не разбираюсь в моде, — сказал Дуглас.

— Они должны скрыть женскую фигуру.

— Ту самую, что пытается сформировать корсет?

Она рассмеялась, и он впервые услышал ее беззаботный смех. Он замер, положив руки на бедра, чувствуя, что у него сердце в груди переворачивается.

— Я достаточно хорошо знаю твое тело, — мягко сказал он. — Неужели ты не понимаешь, что я все время думаю о тебе, Сара? Что мои руки чувствуют твои формы, даже когда тебя нет рядом?

Она молчала, занявшись завязками. Но ее лицо пылало, пальцы дрожали. Наконец узел поддался, кринолин упал на пол, и Сара осталась в сорочке и в самых очаровательных панталонах, какие он только видел.

Дуглас сообразил, что не видел ее раздетой. Она всегда раздевалась за ширмой и оставалась в ночной рубашке до пят.

— Еще надо потрудиться, чтобы ты осталась нагой, — улыбнулся он.

Судя по виду, она хотела укорить его, но вместо этого улыбнулась, медленно спустив кружевные панталоны.

— Можно погасить лампу? — спросила она мягко. Она все еще оставалась в сорочке, но ткань была такая тонкая, что он видел соблазнительные изгибы ее тела и пышную грудь.

Темнота успокоит Сару, хотя лишит его удовольствия видеть ее. Он подошел к ночному столику, погасил лампу, потом вернулся к Саре.

Шелест ткани известил его, что она теперь нагая.

Он прижал ее к себе и держал, пока она не взялась за его плечи. Тогда он без усилий поднял ее, положил на кровать и лег рядом.

Его пальцы прошлись по выпуклости ее груди, спустились к талии и животу. Потом он обеими ладонями обнял ее грудь, чуть сжимая, и целовал оба холмика одновременно.

— У тебя красивая грудь, Сара, — сказал он. — Не только прекрасной формы, но еще и очень чувствительная. — Он провел языком по соску.

— Дуглас, — прошептала она.

— Моя милая Сара. Моя прекрасная Сара.

«Моя возлюбленная».

Баюкая ее, он нежно нашептывал ей на ухо. Она повернулась, положив голову ему на плечо, ее дыхание было жарким, сердце зачастило.

— О, Дуглас.

Его пальцы гладили ее, исследовали, находили места, от прикосновения к которым она задыхалась и цеплялась за него. Срывавшимся голосом она повторяла его имя. Его губы следовали за его руками, и когда он поцеловал ее, его ум успокоился и обрел мир.

Его губы коснулись ее губ, и в этом поцелуе была вся его сдержанность, вся нежность и только намек на бушующую в нем страсть.